Тем временем дела стали совсем плохи. На пресс-конференции 16 сентября Никсон увязал снятие дополнительной торговой пошлины не только с реформой денежной системы, но также и с разделением бремени, торговыми ограничениями и торговыми нетарифными барьерами – такая постановка вопроса была не способна на быстрое претворение в жизнь и чревата превращением дополнительной торговой пошлины в постоянную. Он повторил ту же тему 23 сентября. К концу сентября, однако, встречи упомянутой небольшой группы начали приносить свои плоды. На ежегодном заседании Международного валютного фонда Конналли увязал прекращение действия дополнительной пошлины исключительно с согласованной денежной реформой. Напряженность стала нарастать вновь, когда в октябре Конналли по-прежнему отказался выдвинуть конкретный план денежной реформы. Он, по его мнению, еще не извлек максимум из создавшейся ситуации. А поскольку европейцы и японцы не могли договориться между собой, практическим результатом стало то, что дополнительная импортная пошлина сохранялась в силе, тем самым увеличивая опасность того, что рано или поздно другие страны ответят приступом экономического национализма. Более того, я опасался, что, если европейские страны и Япония окажутся в состоянии спада, объясняемом нашими действиями, то не будет недостатка голосов, винящих во всем нас, а будет нанесен постоянный вред не только нашей внешней политике, но и внутренним структурам наших союзников. Никакие экономические нововведения, какими бы благоприятными они ни были, не смогут компенсировать такую перемену.
Для того чтобы довести дело до конца, я рекомендовал Никсону лично вмешаться и вступить в контакт с европейскими главами государств. Моей первоначальной мыслью была встреча на высшем уровне западных руководителей. Однако Помпиду дал ясно понять, что ему это неинтересно. Он знал, что не будет в состоянии создать общий европейский фронт. В случае тупика Брандт оказался бы под огромным давлением в плане поддержки Соединенных Штатов. В силу этого мы решили начать серию двусторонних переговоров. Главным был Помпиду. Хит стал бы избегать выбора, на чью сторону встать, между Францией и Соединенными Штатами. Объединившись с Брандтом, мы вызвали бы негодование французов. Мы всегда могли бы пойти на это, если бы не удалось договориться с Помпиду. Предпочтительной для нас стратегией было бы дать возможность Помпиду установить руководящее положение в Европе путем переговоров относительно условий урегулирования с нами. У нас в резерве всегда была угроза изолировать его, окажись он полностью не готовым к компромиссу. Я не думал, что такое случится. Я считал, что любой согласится на урегулирование, если бы американское предложение давало такую возможность. И я был уверен в том, что Никсон не захотел бы, чтобы у общественности сложилось впечатление создания тупика на встречах, в которых он участвовал.
9 ноября наш посол во Франции Дик Уотсон посетил меня в Белом доме, и я попросил его по возвращении в Париж организовать встречу между Никсоном и Помпиду. Помпиду согласился в принципе. Проект оказался почти на грани срыва из-за спора о месте встречи, несомненно, вопроса престижа. Французы были, как никогда, в большом раздражении. Была очередь Никсона посетить Францию, но он не мог посетить только одну страну. А поездка по Европе, однако, нарушила бы идею сепаратных переговоров. С другой стороны, Помпиду ни за что не хотел принять наше предложение о встрече на одном из французских островов в Вест-Индии, поскольку это заставило бы его преодолеть непропорционально большее расстояние и поскольку, несмотря на то, что это французская территория, встречу на ней он не мог поставить в один ряд с его собственным визитом в США. В итоге мы договорились о нейтральной территории португальских Азорских островов. Саммит был намечен на 13 декабря. Помпиду, как я подозревал, настоял на том, что нам не стоит обсуждать экономические вопросы ни с кем из других европейских руководителей до этой встречи. Это предполагало, что он был настроен на урегулирование. Он настаивал на том, чтобы группа десяти, министры финансов крупных экономических стран, отказалась от встречи, запланированной на 15 декабря, тем самым гарантируя, что любое урегулирование станет, прежде всего, двусторонним между Францией и Соединенными Штатами. Никсон согласился. Группа десяти встретилась 1 декабря в Риме без каких-либо важных результатов, как было запланировано. Таким образом, была заложена база для результативной встречи на Азорах. (Встречи также были запланированы с Хитом на 20–21 декабря на Бермудах и с Брандтом на 28–29 декабря в Ки-Бискейне.)
Мы отправились на Азоры в день, когда индийско-пакистанский кризис достигал своего апогея. Будучи в поездке, мы знали, что Ал Хэйг встречается с китайцами, и мы ожидали, что они проинформируют нас, если решат помочь Пакистану и тем самым приведут дела на грань всеобщей войны. Даже после того как китайская нота устранила необходимость военного решения, мы были заняты на протяжении всего времени нашего пребывания на Азорах тем, чтобы не допустить последнего нападения Индии на Западный Пакистан.
Большая часть времени моего пребывания на Азорских островах была проведена в переговорах по денежному вопросу – не сильная моя сторона. Я оказался в этой необычной ситуации в результате превратностей как американской, так и французской внутренней политики. С нашей стороны я был старшим официальным лицом, убежденным в том, что политические издержки экономического кризиса становились все более и более высокими и что европейцы готовы к урегулированию на разумных условиях. Коль скоро в дело был вовлечен президент, то он хотел успеха миссии. И, будучи верным своему обычному стилю, он связал свой успех с тем, чтобы в нем увидели главного игрока, – в то время он по-прежнему видел во мне замещающую личность, а не соперника в борьбе за внимание со стороны общественности. Конналли, в свою очередь, не желал, чтобы его воспринимали как человека, согласившегося на компромисс. Он довольно сильно стремился к ведению переговоров, но предпочитал держаться в резерве на случай тупика (и в качестве этакой нависшей угрозы).
Что касается французов, то Помпиду хотел бы, чтобы его воспринимали как главного архитектора урегулирования. Отношения с министром финансов Валери Жискар д’Эстеном, – которому судьба уготовила стать его преемником, – не казались близкими. Помпиду, как представляется, был полон решимости исключить его из процесса переговоров. (Это, в свою очередь, делало невозможным при любых обстоятельствах прямое участие Конналли.) С практической точки зрения, однако, мы получали важный ориентир. Речь о том, что если Помпиду настаивал на ведении переговоров, то он явно рассчитывал на их успешное завершение.
Так случилось, что решение денежного кризиса обсуждалось между Помпиду, ведущим финансовым экспертом и профессиональным банкиром, и неофитом. Даже в свои самые сильные моменты мании величия я не считал, что меня будут помнить за мой вклад в реформу международной валютно-денежной системы. С американской военной базы, на которой наша группа разместилась в бараках (за исключением президента, которому предоставили скромный домик командира базы), я на вертолете был доставлен на элегантную виллу Помпиду в дальнем конце острова. Меня сопровождал только генерал Уолтерс, который должен был выступать в качестве переводчика. Помпиду встречал нас с неизменной учтивостью в сопровождении своего переводчика, князя Константина Андроникова. Мы позавтракали с видом на зеленые луга и пологие холмы форпоста Португалии в Атлантическом океане, одной из реликвий того времени, когда маленькая страна отправляла на колоссальные исследования неизведанных морей своих сыновей, вдохновленных верой и движимых алчностью.
Мои переговоры с Помпиду были не такими уж односторонними, как это могли бы предполагать наши относительные познания в экономике. Конналли передал мне ряд позиций, которые он был готов принять на встрече. Я решил, что было бы самоубийственным втягиваться в техническую сторону переговоров. Начни я отступать от наших максимальных позиций, не оставалось бы логического предела этому отступлению вплоть до последнего запасного варианта. Моей лучшей тактикой было обратить незнание в свою пользу, а техническое неведение – в оружие. Мое продвижение только на одну позицию и отказ вести торг были бы поняты – совершенно без всякой воинственности – как неспособность любителя соревноваться с профессионалом. В силу этого я предпочел использовать первое заседание для разведки местности. После этого стал бы разрабатывать позицию вместе с Конналли и вносить ее на следующий день.
Для того чтобы определить подлинную позицию Франции, я представил Помпиду вопрос в философских и политических терминах. Урегулирование было необходимо и неизбежно. Оно должно было быть достигнуто с некоторыми европейскими странами, при условии их неспособности прийти к общей позиции. Мы предпочли бы, если бы впереди шла Франция. Мое присутствие в качестве переговорщика гарантировало, что мы хотим исхода, совместимого с самоуважением и потребностями каждой стороны. Это был бы политически жизнеспособный результат. При создании новой международной валютно-денежной системы никто не может позволить себе «победу», поскольку новую систему можно было поддерживать только добровольным сотрудничеством всех ее участников. Я приехал вести переговоры, а не препятствовать им. Мне помогло бы, если бы Помпиду обозначил свои минимальные условия. Я постараюсь установить понимание в ответ, когда Никсон обсудит их с Помпиду после обеда. Если они будут согласованы, я внес бы конкретные предложения на следующее утро, если Помпиду будет расположен пригласить меня на завтрак еще раз.
Это оказался верный подход. Помпиду не мог отказать себе немного поогрызаться и сделать не совсем несправедливые замечания в том плане, что наша экономическая политика представляется ему более всего обусловленной процессом выборов, чем глобальными озабоченностями. И он спросил, как мы стали бы