Встреча с Хитом 20–21 декабря прошла по аналогичному образцу, за исключением того, что Хит, более знакомый с американским процессом мышления, был менее открыт по поводу долгосрочных тенденций, чем Помпиду. Хит был более подготовлен, чтобы подловить Никсона на слове, когда тот объяснял наше предпочтение атлантических отношений отношениям между Востоком и Западом. Хит проводил излюбленную тему европейского единства и заверил вновь президента в том, что оно, это единство, будет носить «соревновательный», а не конфронтационный характер. Это была интересная, однако не совсем убедительная формулировка, значительный шаг в сторону от автоматического сотрудничества, которое принималось как должное нашими атлантистами с нашими собственными «двумя столбами» в 1960-е годы и всеми предшественниками Хита. Он объяснял свои идеи самым лучшим способом продвижения атлантического сотрудничества. Вначале Европе следует выработать общую политику на европейской встрече на высшем уровне или на конференции министров иностранных дел. После этого должно быть предпринято усилие по координации действий с нами – еще одно современное толкование старой теории «особых отношений», основанных на предварительных консультациях между Лондоном и Вашингтоном. Хит говорил с большей страстностью, чем Помпиду, о европейской обороне. В Хите мы столкнулись с любопытным образчиком более мягкой версии де Голля.
Кроме отношения к этим вопросам, взгляды Хита были аналогичны нашим. Он разделял наш скептицизм по поводу совещания по безопасности в Европе. Он отдал должное вере Помпиду в то, что оно могло бы поддержать независимость восточноевропейских стран, но он также благожелательно относился к моей точке зрения о том, что трудно объяснить, почему тогда Советы продвигают его с такой прытью. Главной заботой Хита было не оказаться в споре между Францией и Соединенными Штатами по этому вопросу. Он предложил, чтобы мы отложили это дело до 1973 года, используя в качестве предлога первоочередную необходимость ратификации восточных договоров в Германии.
Обзор положения в мире был теплым и гармоничным. На Индокитайском полуострове исторические отношения Британии были слишком эмоциональными, чтобы поддержать нашу более холодную геополитическую оценку. Два руководителя обсудили то, что было, возможно, самым глубоким философским вопросом, с которым столкнулись все страны Запада в целом. Он был поставлен Хитом: «Мы движемся больше и больше к состоянию мировых дел, в котором эффективные действия более невозможны. Как много вы сможете сделать?» Это вылилось в самое эффектное выступление Никсона, часть которого уже была процитирована в предыдущей главе:
«Часть причины проведения нами такого медленного ухода из Вьетнама заключается в том, чтобы дать понять, что мы не готовы платить любую цену за окончание войны; мы сейчас должны спросить самих себя, какую цену готовы заплатить, чтобы избежать войны. Если мы не готовы, нам предстоят впереди весьма тяжкие времена. …Люди, занимающие ключевые посты в нашей системе, страдают комплексом вины. Они не могут понять тот факт, что я, их политический оппонент, исправляю их ошибки. Кроме того, правящие элиты все больше и больше одержимы внутренними проблемами. Люди из интеллектуальной элиты в смятении и разочаровании из-за своей собственной роли и из-за роли самих Соединенных Штатов. Они никогда не верили в то, что существует какая-то опасность слева. Они уходят в себя. Они вбили себе в голову проблему, касающуюся наших планов дальнейшего участия в мировых делах. Смысл этого слишком длинного разговора заключается в следующем: я знаю проблему; вижу ее суть; мы по-прежнему играем мировую роль. Вы будете просыпаться день за днем с вопросом, что происходит с нами. Наши инициативы необходимы для того, чтобы дать нашему народу надежду. Политический руководитель должен всегда подпитывать надежду, – но он всегда должен знать, что он делает, не питая никаких иллюзий».
Дальнейшая судьба Никсона не должна принижать важность этого отрывка. Он был прав. Он поставил правильный диагноз как американской, так и атлантической проблеме.
Последним гостем был Вилли Брандт. Как и с другими европейскими руководителями, здесь тоже было немного неурегулированных вопросов. Но в отличие от других руководителей Брандт не делал заявлений с претензией на глобальную роль; он был горд тем, что избегал этого. В результате было сравнительно мало того, что следовало обсудить. Сугубо германские проблемы обсуждались на переговорах. Как восточные договоры, так и Берлинское соглашение ждали ратификации в парламенте ФРГ. Когда Брандт посещал Никсона в Ки-Бискейне 28 и 29 декабря 1971 года, я не принимал участия в дискуссиях, лежа с гриппом. Это не помешало Никсону следовать его обычной процедуре встречи своего гостя только в сопровождении одного помощника в Белом доме (в этом случае Хэйг сидел вместо меня). Роджерс и министр иностранных дел ФРГ Вальтер Шеель провели отдельные беседы.
Главной темой беседы были отношения между Востоком и Западом. В те далекие годы Брандт был ведущим экспертом по советским руководителям; он встречался с ними чаще, чем кто-либо другой; никто из наших высокопоставленных лиц не имел дел с Брежневым, Косыгиным или Подгорным – за исключением краткой встречи между Никсоном и Подгорным на приеме в Елисейском дворце после мемориальной службы по де Голлю. Брежнев особенно был для нас загадкой. Оценка Брандтом Брежнева была в целом позитивная. Брежнев, согласно его оценке, изначально был не знаком с внешней политикой, но за последний год обрел определенную уверенность. Он больше не читал просто тщательно подготовленные записи. Брандт считал, что Советы на самом деле хотели разрядки, частично из-за страха перед Китаем. Он выразил свою признательность за поддержку НАТО его восточной политики. Никсон холодно поправил его, сказав, что Североатлантический альянс не возражал против этой политики. Но ФРГ должна принять решение и признать свою ответственность. Брандт предположил, что Советы против увязки между германскими договорами и Берлинским соглашением. У Хэйга сложилось впечатление, что Брандт сам был не в восторге от этой увязки, опасаясь «ответной увязки» – советского давления на пути доступа в Берлин с тем, чтобы ускорить процесс ратификации. Тем не менее, учитывая германскую политику, Брандт не видел способа избежать этого. Боннский парламент, несомненно, откажется ратифицировать договоры без удовлетворительного выполнения Берлинского соглашения. Что же касается нас, то состояние дел, описанное Брандтом, не обошлось без своего рода компенсации. Мы получали некий рычаг для выправления сдержанного советского поведения, особенно если нам приходилось реагировать на вьетнамское наступление. Советы не хотели бы глобального кризиса до голосования в германском парламенте.
Никсон сделал предварительные оценки своего подхода к встречам на высшем уровне в Пекине и Москве, также в соответствии с известными установками. Брандт утверждал, что торговля между Востоком и Западом не должна быть увязана с политическими переговорами. Он рассматривал торговлю как способ оказания влияния на советскую систему. Он также настаивал на совещании по безопасности в Европе, приводя стандартный европейский аргумент в пользу того, что оно задумывалось конкретно независимыми восточноевропейскими странами как средство укрепления их автономии. Но так же, как и Помпиду перед ним, Брандт не был в состоянии объяснить, почему Советы продавливали это совещание, которое ослабит их контроль над орбитой сателлитов.
Никсон, как и я, был настроен более скептически. Он предупредил, что совещание по европейской безопасности могло бы представить некое оправдание критикам в конгрессе в плане сокращения вооруженных сил. Он настаивал на том, чтобы все союзники действовали осознанно, с полным пониманием ситуации. Никсон и Брандт, оба, отметили, что после периода краткой спешки в мае Советы поостыли в отношении идеи взаимного и сбалансированного сокращения вооруженных сил. Брандт подчеркнул свой интерес к укреплению связей между Европой и Соединенными Штатами. Это была дружеская встреча, успешная, хотя и не направленная на достижение каких-то результатов.
Эти общие дискуссии, преимущественно философского характера, между руководителями Европы и Соединенных Штатов Америки, которые отметили начало и конец периода 1970–1971 годов, отражали тот факт, что эти годы работы Администрации Никсона были периодом, полным событий в наших отношениях с другими промышленно развитыми демократическими странами. ФРГ была готова уже почти завершить свою восточную политику. Наша поддержка этого курса помогла определить его в направлении, которое сочеталось с североатлантическим единством и западной сплоченностью. Экономическая перестройка, ставшая результатом неизбежного вступления Великобритании в Общий рынок, принесла период напряженности. Но в конце образовалась новая валютно-денежная система, к которой пришли – по крайней мере, в финальной стадии процесса – на основе сотрудничества и кооперации, что дало возможность главным странам принять участие в ее поддержании. Военная мощь западного альянса поддерживалась, несмотря на острые нападки со стороны некоторых членов конгресса.
Еще много предстояло сделать. Явно приближался период разрядки. Еще предстояло понять, удастся ли Североатлантическому альянсу разобраться между формой и содержанием, не ослабит ли период снятия напряженности усилия по поддержанию равновесия или, напротив, подтолкнет сплоченность и новую созидательность. Мы надеялись влить в североатлантические отношения новую струю лидерства после завершения Вьетнамской войны. Поскольку это оставалось – и должно было быть – краеугольным камнем нашей внешней политики.
IVВьетнам,1970–1971 годы: принудить Ханой к действию
Месяц за месяцем картина нашей внешней политики складывалась из отдельных частей в единое целое. Североатлантические отношения, открытие Китаю, вытекающее из этого улучшение в подходе Москвы к серьезным переговорам. Но у нас был один кошмар, который мог разрушить все наши достижения: война во Вьетнаме. Мы не могли ее закончить на условиях, приемлемых для Ханоя, не подвергая опасности все остальное, что мы делали за границей. Мы не могли продолжать ее до решающего военного результата, не подвергая риску целостность в нашей стране. Поэтому мы дрейфовали между противоречивыми потребностями: давали надежду нашим гражданам на то, что наступит финал, но представляли достаточный риск для Ханоя, чтобы добиться урегулирования, соразмерного с нашими международными обязательствами и нашей национальной честью.