Когда камбоджийская операция подходила к концу, я 5 июля через генерала Уолтерса отправил северным вьетнамцам известие, предложив встречу с Ле Дык Тхо в любой выходной день после 25 июля. Что характерно, Ханой не отвечал вплоть до 18 августа, то есть шесть недель спустя, когда он предложил провести встречу с Суан Тхюи 29 августа. На этот раз мы не повторили демонстрации готовности предыдущего февраля. Встреча в конечном счете состоялась 7 сентября, через неделю после того, как мы пережили поправку Макговерна-Мэнсфилда.
Я отправился в Париж тайно по уже знакомому теперь маршруту. Вылетел из военно-воздушной базы Эндрюс на военную авиабазу Авор близ Бурже в Центральной Франции. Моими главными помощниками были Уинстон Лорд, никогда не пропускавший встреч после этой и взявший на себя подготовку материалов для меня, и Дик Смайсер, эксперт по Вьетнаму в моем аппарате. Французский президентский лайнер доставил мою группу в аэропорт Виллакубле, где уже нами стал заниматься генерал Уолтерс. Проведя ночь в его квартире, где я был представлен его служанке как генерал Киршман (у моих коллег имелись свои собственные псевдонимы), мы отправились на встречу с вьетнамскими собеседниками в знакомый простой дом на рю Дарте в Шуази-ле-Руа.
Суан Тхюи встречал нас, при этом его круглое лицо, смахивавшее на лицо Будды, лучилось улыбкой. Вокруг были знакомые все лица: Май Ван Бо, генеральный представитель Северного Вьетнама в Париже, два других помощника и переводчик, за три года чрезвычайно хорошо поднаторевший в передаче одних и тех же стандартных фраз, – которые на меня оказывали почти подрывающее мой рассудок впечатление.
Я в свое время сказал Никсону, что в результате операции в Камбодже жду одну только ругань на этом первом заседании; и уж тем более нечего было говорить о каком-то прогрессе, потому что моим партнером был Суан Тхюи. Если бы Ханой хотел вести серьезные переговоры, они велись бы Ле Дык Тхо, являвшимся членом политбюро. Но не было никакой ругани; Камбоджа была упомянута мимоходом; я смог доложить Никсону позже, что «атмосфера была самой дружественной из всех заседаний – действительно из всех заседаний с вьетнамцами». Они будто бы отказались от своего требования вывода наших войск в течение полугода (это было лишь видимостью). Они постоянно демонстрировали свое желание провести дополнительные встречи. Суан Тхюи даже дал мне возможность объяснить наше предложение по смешанным избирательным комиссиям для наблюдения за выборами. В волшебной стране, где сбываются мечты, под названием «Никогда-никогда», на переговорах с вьетнамцами сделать так, чтобы переговорщики из Ханоя слушали предложение с нашей стороны, уже можно было считать прогрессом. Я сделал из этого наивный вывод о том, что Суан Тхюи, возможно, удосужится и рассмотреть это предложение.
Но на самом деле ничего не изменилось – ни выступление Суан Тхюи, ни имевшиеся у него директивы. На этой стадии, когда переговоры носили спорадический характер, первое заседание в череде последующих всегда бывало самым дружественным. (Позже, когда Ханой приступил к серьезной торговле, происходило противоположное; позиция вначале была неизменно жесткой.) Участники северовьетнамской делегации использовали это как приманку, чтобы подтолкнуть нас на выдвижение за столом переговоров как можно большего количества уступок. А они в таком случае становились бы исходными позициями для следующих раундов дебатов.
Я сделал подготовленное самым тщательным образом вступительное заявление, которое страдало профессиональным недостатком всех участников переговоров, склонных считать, что тупики можно преодолеть красноречием. Я объяснил Суан Тхюи, как до этого объяснял Никсону, и примерно в тех же выражениях, что мы приближаемся к развилке на пути наших переговоров:
«Я прошу вас вновь встать на путь переговоров с нами. Они не означают утраты самоуважения и целей для обеих сторон. Мы сознаем глубину ваших подозрений, но они не исчезнут с течением времени, и борьба продолжится. Такова природа войны.
Мы приближаемся к тому времени, когда шансы урегулирования в результате переговоров могут исчезнуть. После какого-то определенного момента вам придется уповать только на силу оружия. Не хочу предсказывать, чем закончится это испытание в соперничестве с усилившимся Южным Вьетнамом, поддерживаемым нами, или как долго оно продлится. Но вам придется признать, что это сделает любое урегулирование с Соединенными Штатами намного сложнее.
Поэтому давайте двигаться к урегулированию путем переговоров, пока еще есть для этого время».
Потом я представил два изменения в нашей позиции – одно важное, второе косметического характера. Значительной уступкой было дать понять, что вывод американских войск после завершения войны будет полным, не останется никаких войск, баз или советников. Косметическое изменение состояло в том, что я привел нашу неофициальную позицию в соответствие с нашей открытой позицией. В апреле я передал Ле Дык Тхо график вывода в течение года и четырех месяцев; поскольку мы уже пообещали уйти в течение года, я теперь передал Суан Тхюи график вывода войск за этот период. (Мы по-прежнему говорили в контексте взаимного вывода.) Я предложил свободные выборы под наблюдением смешанной избирательной комиссии, составленной из представителей Сайгона, коммунистов и нейтральных кругов. Мы заранее не стремились определить их исход: «У нас нет намерений вмешиваться в политическую эволюцию, вызванную процессом, который будет согласован здесь». Международные наблюдатели предоставили бы дополнительные гарантии.
Эти предложения были не без доли некоторой чудаковатости. С учетом внутреннего давления в пользу одностороннего выхода, которое нарастало с каждым месяцем, мы говорили северным вьетнамцам, что им лучше соглашаться на взаимный вывод сейчас, чтобы мы не наказали их односторонним выводом позже. И мы пытались убедить самый доктринерский из всех ленинских режимов поставить исход борьбы всей их жизни в зависимость от свободных выборов, которые они не рисковали проводить в собственной стране.
Суан Тхюи в любом случае не имел полномочий даже в легкой форме корректировать неизменную позицию Ханоя. Да и не был он впечатлен моим красноречием. Мы не получили и разъяснений по прежнему полугодовому сроку на безоговорочный вывод американских войск, но только потому, как обнаружили это в течение 10 дней, что Ханой был готов выдать новое предложение. Эта новая формулировка, однако, ничем не отличалась по существу от старых. Суан Тхюи не удосужился разъяснить ситуацию с выводом; никто из тех, кто следил за дебатами в нашем конгрессе или в наших СМИ, не мог сомневаться, что нажим в плане достижения одностороннего вывода имел собственную динамику. Суан Тхюи отклонил наше назначение Дэвида Брюса главой делегации на переговорах, несмотря на тот факт, что на каждой встрече в феврале и марте Ле Дык Тхо сурово критиковал нас за то, что мы не удосужились назначить замену Генри Кэботу Лоджу человеком сопоставимых достоинств. А теперь Суан Тхюи утверждал, что назначение Брюса просто положило конец тому, что мы никогда не должны были бы делать с самого начала; это не подразумевало никакой взаимности.
Больше всего Суан Тхюи интересовала политическая структура, которую Ханой хотел бы видеть в Южном Вьетнаме. В той же степени, в какой Ханой жаждал нашего ухода из Вьетнама, он хотел возложить на нас в конце некую почетную миссию: мы не могли уйти до тех пор, пока не свергнем всех руководителей, которые были нашими союзниками, – президента Нгуен Ван Тхиеу, вице-президента Нгуен Као Ки и премьера Чан Тхиен Кхиема, а также, как стало ясно вскоре, почти всех остальных известных руководителей Южного Вьетнама. Если мы не свергнем это правительство, как сказал Суан Тхюи, «невозможно будет достичь никакого урегулирования». В противоположность прошлому и нынешнему опыту Суан Тхюи проинформировал меня о том, что «вьетнамцы любят друг друга. Всегда легко найти решения среди самих вьетнамцев». Суан Тхюи всеми силами отрицал тот факт, что присутствие почти 200 тысяч северовьетнамских войск на юге (и значительных дополнительных сил в Лаосе и Камбодже) было предназначено для осуществления давления; они были там по свободному волеизъявлению местного населения. Когда я шутя пригласил его в Гарвард вести семинар по марксизму-ленинизму после войны, он отказался, сказав, что марксизм-ленинизм не экспортируется, – что прозвучало бы примечательной новостью для всех проживающих в Индокитае сегодня. Все это было подкреплено извечным требованием грандиозного звучания: «Мы ничего не боимся. Мы не боимся угроз. Продление борьбы нас не пугает. Продолжение переговоров нас не пугает. Мы ничего не боимся». В конце встречи мы договорились изучить все высказанное друг другом и встретиться вновь 27 сентября.
Прежде чем следующая встреча могла состояться, однако, коммунисты опубликовали новую мирную программу. Через 10 дней после секретной встречи – 17 сентября – мадам Нгуен Тхи Бинь представила в Париже «мирную программу» из восьми пунктов. Вряд ли можно считать признаком «серьезных намерений», которыми руководствовались переговорщики Ханоя, тот факт, что Суан Тхюи ни словом не обмолвился об этом в предварительном порядке на встрече со мной. Несомненно, Ханой был больше заинтересован в пропаганде, чем в переговорах. (Формально все предложения были выдвинуты мадам Нгуен Тхи Бинь, так называемым министром иностранных дел временного революционного правительства. Свидетельством ее фактического положения стал тот факт, что после захвата Ханоем юга она была отправлена в Министерство образования, и о ней больше ничего не было не слышно.) Ее восемь пунктов требовали полного и безоговорочного ухода США в течение девяти месяцев, конкретно к 30 июня 1971 года. Это выглядело как щедрое продление предыдущего требования Ханоя относительно вывода в течение полугода. Фактически же это было отходом от прежних позиций. Предыдущее предложение выступало за шесть месяцев