после достижения соглашения. Новый план мадам Нгуен Тхи Бинь предусматривал девять месяцев, начиная сразу после принятия предложения, а американский вывод должен был бы завершиться, независимо от результатов переговоров. Согласись мы на это, нам пришлось бы выполнять этот план, даже если бы Ханой затягивал переговоры по всем вопросам. А безоговорочный вывод был только первым эпизодом; его связывали бы с нашим установлением временного коалиционного правительства в Сайгоне. Это правительство должно было бы быть составлено из трех сегментов: представители коммунистического ВРП, нейтралы, «выступающие за мир, независимость и демократию», и члены сайгонского правительства, кроме Нгуен Ван Тхиеу, Нгуен Као Ки и Чан Тхиен Кхиема, которые тоже «действительно выступают за мир, независимость и демократию». Разумеется, решать, кто «действительно» воплощает эти цели, будет Ханой. Другими словами, коалиционное правительство по-ханойски должно было состоять из его собственных людей, отобранных нейтралов, плюс отобранных остатков некоммунистических элементов, лишенных своего руководства и отрезанных от американской военной помощи. Но профессиональные революционеры в Ханое не собирались ничем рисковать. Полностью подобранная коалиция, по мадам Нгуен Тхи Бинь, должна рассматриваться как «временная»; ее работа будет состоять в переговорах по окончательному урегулированию с коммунистическим ВРП. После того как мы свергнем наших собственных союзников, правительство, в котором доминируют коммунисты, проведет переговоры с коммунистами и решит будущее Южного Вьетнама.
Это была ханойская версия справедливого исхода переговоров. Наше нежелание ее принимать было подвергнуто жесткой критике в Америке как упрямая неуступчивость, объяснимая только кровожадной настойчивостью в достижении военной победы. В ответ Ханой был готов не освобождать наших пленных, а только «сразу же принять участие в обсуждениях по» этой теме, во время которых он, несомненно, выдвинет дополнительные требования. Прекращение огня вступит в силу только после нашего согласия на все другие условия, включая предательство наших друзей.
В такой атмосфере я встретился с Суан Тхюи 27 сентября 1970 года. Поскольку президент отбывал в Рим в тот день, я прибыл в Париж открыто накануне для консультаций с Дэвидом Брюсом и для разговора с южновьетнамским вице-президентом Нгуен Као Ки, который оказался в городе. Нгуен Као Ки подверг смятению Вашингтон, заявив о том, что мог бы посетить нас с визитом в октябре. Симптоматично для настроений того времени, что визит вице-президента страны, в которой погибло уже 40 тысяч американцев, должен был бы считаться катастрофичным многими кандидатами от республиканцев на посты в конгресс, включая тех, кто обычно голосовал вместе с администрацией. Потребовалось большое маневрирование, чтобы отговорить Нгуен Као Ки; наша встреча в Париже была предложена в качестве замены. Роджерс выступил даже против этого, поскольку имел место риск вызвать гнев протестующих.
Поездка в Париж в открытую вызвала проблемы логистического характера, поскольку мне требовалось теперь найти способ на время исчезнуть, хотя о моем присутствии уже было известно. Наш радушный посол Дик Уотсон заполнил брешь, якобы взяв меня в поездку по стране; на окраине города мы поменяли машины и генерал Уолтерс отвез меня, Лорда и Смайсера на место нашей встречи.
Поскольку в предыдущий раз я выступил с приветственным выступлением, теперь была очередь Суан Тхюи. Как оказалось, он действительно изучил наш график вывода в течение года и теперь выдвинул свой собственный – это был 9-месячный крайний срок, выдвинутый мадам Нгуен Тхи Бинь, при этом выводы войск были запланированы таким образом, что все, за исключением 20 тысяч американцев из примерно 350 тысяч остающихся войск, должны будут отбыть в течение первых шести месяцев. Его конечной датой оставалось неизменное 30 июня 1971 года, даже если бы переговоры по оставшимся вопросам зашли в полный тупик. Он слегка поработал над восьмью пунктами. Следовало установить прекращение огня между Соединенными Штатами и коммунистическими войсками в ходе нашего вывода войск. Суан Тхюи негативно отреагировал на возможность прекращения боевых действий против южновьетнамских войск. От нас требовали вывода даже в то время, когда шли атаки на наших союзников. Правительство не будет обращаться к Лаосу и Камбодже. В том же, что касается политической стороны, Суан Тхюи отвергал любые обсуждения вопроса о смешанной избирательной комиссии. Он настаивал на том, чтобы Нгуен Ван Тхиеу, Нгуен Као Ки и Чан Тхиен Кхием были устранены. Для ровного счета он добавил туда и Чан Ван Хыонга, который прежде работал в качестве премьер-министра. На следующий год я уже буду знать, что никакая политическая фигура, известная мне, не окажется приемлемой нашим непримиримым противникам.
Единственной новинкой, представленной Суан Тхюи, стало довольно зловещее утверждение о том, что мир, чтобы его достичь, требует более широких рамок, чем Южный Вьетнам. Все соседние государства также должны стать «независимыми и нейтральными». В ответ на мой вопрос он перечислил Лаос, Камбоджу, Бирму, Индонезию, Австралию и Таиланд: «На наш взгляд, такие страны должны следовать по пути мира и нейтралитета с тем, чтобы этот регион был мирным» (Новая Зеландия была по каким-то причинам исключена из этого списка.) Будучи в полном замешательстве, я спросил его, означает ли это, что Вьетнамская война должна продолжаться вплоть до того, как эти страны станут нейтральными. Он сбавил обороты. Это было всего лишь, как он сказал, «желанием» Ханоя. (Факт остается фактом, но с момента написания этой книги Ханой реализовал свое «желание» относительно Лаоса и Камбоджи и угрожает Таиланду. Суан Тхюи, наверное, окажется провидцем.)
Каковы бы ни были грандиозные амбиции Ханоя за пределами Индокитая, внутри Индокитая он требовал безоговорочной капитуляции и политического ренегатства. Установление жестких сроков для нашего вывода, исключение всех известных некоммунистических руководителей из участия в политической жизни и свержение существующего правительства – в такой ситуации и речи быть не могло об ином исходе, кроме как о коммунистическом захвате власти, в котором нас просили посодействовать. Речь шла не просто о нашем уходе и оставлении всего на произвол судьбы, и не просто об уходе без вообще какой-то компенсации взамен. Нашего одностороннего выхода было недостаточно; мы должны были вызвать политический переворот, до того как уйдем, иначе война не закончится. У нас не будет никаких гарантий безопасного ухода оставшихся войск, и мы не получим наших военнопленных. Наша дилемма состояла в том, что Ханой придерживался этих позиций вплоть до октября 1972 года. И до тех пор, пока он так делал, никакое урегулирование путем переговоров было невозможно. Мы оказались между противником, не желавшим идти на компромисс, и антивоенным движением в конгрессе, отказывающимся как признать, что Ханой может быть непримиримым, так и поддержать военное действие, которое могло бы побудить Ханой изменить свои условия. В открытом предложении мадам Нгуен Тхи Бинь в обобщенном виде было представлено то, что нам говорилось по секрету. «Конфиденциальное» мнение Ханоя полностью совпадало с его публичными взглядами.
После встречи с Суан Тхюи 27 сентября я был убежден в том, что наша зачаточная идея прекращения огня с сохранением занятых позиций будет отвергнута без обсуждения. Но столько людей в нашем правительстве связало так много своих надежд с ней (и так мало знало о секретных переговорах), что в администрации возобладало редкое единодушие при продолжении планирования. Все высшие официальные лица стали выступать в поддержку всего того, что могло бы сдвинуть переговоры с мертвой точки, а наших критиков убрать с первых полос газет, хотя бы на несколько дней. Для того чтобы поработать над своим выступлением относительно прекращения огня, Никсон встретился с Роджерсом, Брюсом, Хабибом и мной в субботу 4 октября, в замке Дромолэнд графства Клэр в Ирландии на пути после его европейского турне. Встреча была на удивление очень оптимистичной. Хабиб был уверен в том, что северные вьетнамцы ухватятся за приманку. Судя по моим разговорам с Суан Тхюи (о которых Брюс был информирован в полной мере), я был в сомнениях, но не высказывал их. Как минимум, по моему мнению, предложение президента давало бы нам какое-то временное облегчение от давления со стороны общественности.
В конце встречи Дэвид Брюс сделал заявление, уникальное для моего опыта общения с американскими участниками переговоров. Он сказал, что знает о разного рода давлении, оказываемом на президента с целью добиться от него уступок. Он не стал бы добавлять что-то от себя, поскольку считает, что предложенное выступление президента содержит крайние пределы того, что мы могли бы предложить. Он видел, как много терялось из-за нетерпеливости участников переговоров, а еще больше из-за их тщеславия. Он по своей природе не был нетерпеливым, а сейчас уже и слишком стар для проявления тщеславия. Он готов поддержать это предложение.
Мы сразу же приступили к подготовке намеченного на 7 октября выступления. За день до своего выступления Никсон устроил одно из своих классических представлений. Он неожиданно вошел в комнату для брифингов в Белом доме, чтобы сказать ошарашенным журналистам, что сделает следующим вечером «самое всеобъемлющее заявление, которое когда-либо делалось по этой теме с начала этой очень трудной войны». Его склонность к преувеличению гарантировала, что почти ничто из сказанного им не оправдает ожиданий. Никсон предупредил собравшихся представителей прессы, чтобы они не занимались разного рода домыслами. Таким образом, гарантировав эти домыслы, он вернулся в Овальный кабинет, радуясь доставленному одновременно замешательству и смятению его противников в СМИ и беспокоясь по поводу утечек, толчок которым придал его энтузиазм.
Выступление Никсона 7 октября 1970 года на самом деле представило всеобъемлющую программу, которая вполне могла бы служить основой для переговоров, но не со стороной, настроившейся на полную победу. Никсон предложил прекращение огня с сохранением занятых позиций, включая прекращение наших бомбардировок