Становилось ясно, что возражения Государственного департамента вышли за рамки процедурных. Роджерс был совершенно откровенен во время нескольких бесед со мной. Поэтому я рекомендовал президенту, чтобы он преодолел свое нежелание вступать в спор со своим другом и провел еще одно заседание высших членов СНБ. Оно было запланировано на 27 января.
Перед этим заседанием 25 января я рассматривал военные планы с адмиралом Мурером. Я поднял – возможно, слишком поздно – ряд вызывающих озабоченность вопросов. Если перерезание тропы Хо Ши Мина потенциально было так важно, как полагал Абрамс, было очевидно, что северные вьетнамцы будут сражаться. Они, может быть, даже будут рады возможности нанести поражение южным вьетнамцам. А Чепон, будучи узлом связи, мог бы быть укреплен северовьетнамскими дивизиями, быстро передислоцированными как из Северного, так и из Южного Вьетнама. Сколько потерь мы рискуем принести южным вьетнамцам? Как долго они будут в состоянии продолжать операции? С учетом ограниченной мобильности южновьетнамских дивизий, откуда будут поступать замены? Как будут реагировать эти дивизии, когда они будут впервые лишены американских советников и авиационных диспетчеров во время самых острых сражений в их практике? И уверены ли мы в том, что наша воздушная поддержка будет осуществляться в достаточном количестве и своевременно при таких новых структурах подчинения? Если цель представляется такой важной, должны ли мы усилить нашу военно-воздушную мощь? Я передал памятную записку Никсону с вопросами в этом ключе для использования с Мурером и организовал их встречу на 26 января.
Никсон на самом деле не стал задавать эти вопросы, как я и предполагал со всей очевидностью, но сумел затронуть все вопросы присущим ему косвенным образом. Мурер был настойчив в своих заверениях. Если противник будет сражаться, – и, вероятно, он станет это делать, – то американская воздушная мощь изолирует поле боя и нанесет большой урон, который будет трудно восполнить. Если он не будет сражаться, его система снабжения будет разрушена. Операция обеспечит успех вьетнамизации, усилив наши возможности вывести войска более быстрыми темпами. Она поможет камбоджийскому правительству в его борьбе за выживание тем, что будут перерезаны линии снабжения противника. Короче говоря, «убедительные» результаты возможны.
Подготовленный таким образом, Никсон встретился со своими старшими советниками – Роджерсом, Лэйрдом, Хелмсом, Мурером, Хэйгом и мной – 27 января. Как обычно, более половины времени встречи речь шла о несущественных вещах: о том, как давать свидетельские показания относительно американской военно-воздушной активности в Камбодже; о пропагандистском обеспечении небольшой южновьетнамской операции по открытию дороги № 4 в Камбодже; о точном значении президентских заявлений июня прошлого года, отрицавших американскую боевую активность в Камбодже, кроме затруднения действий противника путем минирования и других мероприятий; о запланированной операции в каучуковой плантации в Чупе в Камбодже.
После примерно часа таких разговоров президент попросил адмирала Мурера сделать обзор по нападению на Чепон. Выступление Мурера в основном повторяло его информацию, переданную президенту ранее. Когда Мурер закончил, Никсон больше не мог тянуть время, Роджерсу уже следовало дать слово для выступления. В своем чрезвычайно эффектном выступлении Роджерс утверждал, что риски были чрезмерными. Противник имеет сведения о наших планах. Сражение неизбежно. Мы просим южных вьетнамцев провести операцию, которую отказались проводить, когда у нас было 500 тысяч войск во Вьетнаме, потому что полагали, что недостаточно сильны. Если Сайгон отступит, мы подвергнем риску все наши достижения предыдущего года и тем самым подорвем позиции Нгуен Ван Тхиеу. Менее убедительно он поднял вопрос о согласии Суванна Фумы. Лаосский премьер-министр, по его мнению, с тем же успехом может быть свергнут в результате этой операции.
За исключением последнего момента, Роджерс попадал прямо в точку. К сожалению, Никсон просто не верил, что его государственный секретарь знал то, о чем он говорил. Он слышал подобные возражения год назад по поводу Камбоджи, и ни одно из предсказываемых ужасных последствий не произошло. Он принял слова Абрамса и Мурера как свидетельство военной целесообразности. Он знал от Годли, что Суванна Фума в целом настроен благосклонно, несмотря на то, какой позиции он будет придерживаться открыто. Поэтому приказал немедленно приступить к проведению Чупской операции и первой фазы Чепонской операции. (Первая фаза состояла в зачистке дороги № 9 до лаосской границы американскими войсками.) Но он также приказал адмиралу Муреру изучить возможность как исключения воздушного налета на Чепон, так и проведения операции без американского воздушного моста. (Вопрос тут состоял в том, являются ли вертолеты, приземлившиеся для доставки южновьетнамских войск, участниками «наземных боевых действий в Лаосе», что запрещено поправкой Купера-Черча.) Любой знакомый с Никсоном должен был бы знать, что коль скоро он зашел так далеко, его уже нельзя остановить. Приказ приступить к первой фазе предопределил тот факт, что Никсон прикажет и вторую фазу, какими бы извилистыми ни были маневры, прежде чем он сказал свое последнее слово. Но не все участники понимали президента. Даже постоянные партнеры, такие как Мурер, не могли точно понять, что он фактически принял решение в тот день. Неопределенность и колебание, которые можно было предположить в результате его просьбы продолжить изучение воздушной операции, должны были бы усилиться по мере ее продвижения вниз по ступенькам военной иерархии.
Начало еще одной военной операции автоматически вызвало ажиотаж в конгрессе и средствах массовой информации. 21 января, прочтя сообщения об американских воздушных ударах в поддержку южновьетнамских операций в Камбодже, 64 члена палаты представителей внесли законопроект о запрете на использование финансирования «обеспечения воздушной или морской боевой поддержки США» любой военной операции в Камбодже, явно исходя из теории о том, что Ханой имеет право на безопасные схроны, из которых можно было бы нападать на наших союзников и устанавливать коммунистическое правительство в Пномпене. 27 января сенаторы Джордж Макговерн и Марк Хэтфилд вместе с 19 другими коллегами-сенаторами вновь представили предложенный закон о прекращении участия во Вьетнаме, который, с учетом прошедшего времени, сейчас требовал вывода всех американских войск к 31 декабря 1971 года (вместо 30 июня).
Поскольку первая фаза лаосской операции началась, Министерство обороны и ВГСД согласились с тем, что пресса в Сайгоне должна быть проинформирована относительно военных действий, но под «эмбарго», когда информация до определенного срока не выдается в печать. Это защищало бы безопасность и не допускало бы неточных и недостоверных сообщений. Все это оказалось наивной ошибкой. Официальные брифинги ускорили растущее распространение утечек. Журналистский корпус Сайгона мог бы соблюсти эмбарго, но они свободно могли проинформировать своих коллег в Вашингтоне об основных фактах, а на это не накладывалось никаких ограничений. В небывалой форме провернув это дело, вашингтонский журналистский корпус и телевизионная сеть не только запустили совершенно недвусмысленные намеки о неизбежной союзнической операции в Лаосе, но также и отнеслись к эмбарго как к важному событию самому по себе и как к злонамеренному заговору обмана и сокрытия.
Редакционные комментарии не заставили долго себя ждать. 3 февраля «Нью-Йорк таймс» и «Лос-Анджелес таймс» выразили беспокойство по поводу запланированной операции. 5 февраля «Уолл-стрит джорнэл» присоединилась, а «Нью-Йорк таймс», боясь, что ее проигнорируют, добавила еще одну редакционную статью, подчеркнув, что любая попытка задушить поставки через Лаос будет обречена на провал, потому что там особенно нечего душить. Очевидно, что статистики в газете «Нью-Йорк таймс» отличались от специалистов в ЦРУ, которые подсчитали, что 18 тысяч тонн уже прошло через Чепон в текущий сухой сезон. Многие другие газеты присоединились к общему хору. 1 февраля Государственный департамент проинформировал республиканского сенатора Джорджа Эйкена на той же основе, на какой и корреспондентский корпус в Сайгоне был проинформирован Абрамсом и с аналогичными результатами. История была известна всем уже в течение 24 часов.
Для Никсона все это было очень хорошо знакомо по его опыту 1970 года в отношении Камбоджи. И, как и в 1970 году, он укрылся в своей раковине и искал поддержки у тех советников, которые, как он думал, поддерживали его политику. 1 февраля я проинформировал Агню, Конналли и Митчелла о лаосской операции. Я дал им обстоятельный отчет всех за и против – высказав собственное мнение в пользу этой операции – включая детальные записи выступления Роджерса 27 января. Неудивительно – это было, в конце концов, причиной того, почему их пригласили, – что они поддержали продолжение выполнения плана. На следующее утро, 2 февраля, я направил Роджерсу, Лэйрду и Хелмсу 5-страничный меморандум, в котором излагались все за и против и были включены положения из выступления Роджерса от 27 января, отражающие негативное отношение к проекту. Я просил высказать свои замечания. Ничего не поступило. Никсон встретился с Роджерсом, Лэйрдом, Хелмсом, Мурером, Хэйгом и мной в 17.00 в тот же день. Не было высказано ни одного нового аргумента.
Позже в тот же вечер после выступления певицы Беверли Силлс в Белом доме я вновь встретился с Никсоном. Мой дневник показывает – был инцидент, о котором я забыл, пока не сверился с моими записями, – что я предложил, чтобы он еще раз посмотрел на предложенную операцию, каковы бы ни были несомненные военные преимущества. Неожиданность была утрачена; наше правительство было явно расколото. Никсон испытывал облегчение. Казалось, он более заинтересован в советском саммите.
Однажды встав на сильный, как он считал, курс, он, так или иначе, как правило, должен ему следовать без отклонений. На следующее утро – 3 февраля – он сказал мне, что решил продолжать это дело и расплатиться как внутри страны, так и с Советами. Потом он связался с Митчеллом и Конналли, которые настаивали на том, чтобы он не останавливался. Примерно с 12:30 до 14:00 адмирал Мурер и я информировали сенатора Джона Стенниса в моем кабинете; Никсон зашел и повел нас троих обратно в свой кабинет для продолжения дискуссии. Когда Стеннис согласился с тем, что операция имела смысл, Никсон отдал приказ «на исполнение». Я придержал его на несколько часов, чтобы иметь возможность еще раз рассмотреть вопрос с членами ВГСД и еще раз обсудить его с президентом. В 18.00 я проинформировал руководителей ведомств о решении президента.