В течение камбоджийской операции 1970 года я познакомился с молодым пацифистом, который дал обещание голодать до тех пор, пока операция не будет отменена или он смог бы изложить свое дело президенту. Брайан Макдоннелл и один из его друзей сидели в парке Лафайет напротив Белого дома через Пенсильвания-авеню целый час ежедневно, чтобы подчеркнуть свою готовность пойти на жертвы для того, чтобы покончить с войной. В начале июня 1970 года по предложению общего друга я зашел к Макдоннеллу, без разрешения Белого дома, в его простое жилище в Джорджтауне, где он располагался. Я был тронут его искренностью, хотя и не был согласен с его выводами. Я сказал ему, что он приносит себя в жертву во имя цели, которая уже была достигнута. Решение покинуть Камбоджу было уже принято; я заверил его, что мы его выполним. И, кроме того, он вряд ли может рассчитывать на встречу с президентом путем морального шантажа; если он покончит со своей голодовкой, я постараюсь сделать все от меня зависящее, чтобы организовать встречу с президентом. Он прекратил свою голодовку. Мы придерживались срока окончательного ухода, но я так и не смог убедить Никсона принять его.
Я часто встречался с Брайаном после этого, обычно в моем кабинете, всегда без огласки. Он часто приводил с собой свою необыкновенную жену Алису, молодую чернокожую женщину, занимавшуюся общественной работой в гетто в Филадельфии. Несколько месяцев спустя она была зверски убита в гетто. Какая жестокая судьба, причинившая такой ужас двум добрым людям, которые страстно ненавидели насилие! Я ходил на ее похороны.
В начале 1971 года Брайану пришла в голову одна из его дико романтических идей, подтверждавшая его ирландское происхождение. Он предложил, чтобы я встретился с группой его друзей, которые, по его словам, были бы рады обсудить со мной войну и проблемы нашего общества. Я пригласил их в Белый дом. Этими тремя друзьями были одна монахиня и два католика-мирянина, которые без предъявления обвинения проходили по делу о якобы заговоре с целью похитить меня. Когда пресса позже узнала о встрече через одного из друзей Макдоннелла, мне сделали выговор секретная служба и генеральный прокурор, потребовавшие дать объяснение.
Я встретился с Брайаном и его друзьями в субботу утром в марте 1971 года в ситуационной комнате Белого дома, и мы бились над устройством хотя бы временного моста для преодоления взаимного непонимания, расколовшего наше общество. Они спокойно выразили свое глубокое и страстное неприятие войны; но у них не было ни малейшего представления, как ее прекратить. Для меня проблема, с другой стороны, состояла в том, чтобы превратить зарождающиеся идеи – как бы глубоко они ни были запрятаны – в конкретную политику. Шел извечно неубедительный диалог между государственными деятелями и пророками, между теми, кто действует во времени и посредством поэтапного продвижения, и теми, кто озабочен истиной и вечным.
Мне было довольно легко начать уважать этих идейных и последовательных пацифистов, ненавидящих всякое убийство, чем тех, чья мораль была избирательной, кто осуждал американские военные действия, но не северных вьетнамцев или индийцев, или советских. Макдоннелл утверждал, что, продолжая войну во Вьетнаме, мы разрушались морально; мы уничтожали возможность какого-либо излечения внутри нашего общества. Мы работали на идею о том, что человеческая жизнь была дешевой и ничего не значила, что все решает только власть. Я считал, что истинным было как раз противоположное. Мы не могли установить нашу моральную позицию, жертвуя друзьями, тем самым расшатывая веру тех, кто от нас зависел. По моему мнению, наше общество страдало от одной болезни, которая вышла за рамки Вьетнама. Чувство самобичевания было широко распространено, и личное горе стало носить почти литургический характер. В конце встречи я попытался отразить незавершенность, разочарование и мучительный характер диалога: «Кто-то, и я не знаю, кто именно, должен построить мост между теми, кто озабочен, и теми, кто делает. Я признаю, что четыре пятых моста должно быть построено правительством, теми, кто у власти, и теми, кто может делать. Но оставшаяся пятая часть должна идти от вас, и я не знаю даже, как сказать вам, чтобы вы тоже попытались делать это».
С глубоким чувством надвигающейся опасности, но также и с молитвенным чувством долгосрочного национального интереса правительство Соединенных Штатов пришло к выводу о том, что безопасность свободных народов во всем мире окажется под угрозой от сугубо самовлюбленного акта отречения. Мы просто не могли послать десятки миллионов в Юго-Восточной Азии под коммунистическое правление, которое, как мы знали, будет репрессивным и жестоким. Мы пойдем на урегулирование на минимальных условиях. Но мы не обесчестим свою страну, присоединившись к нашему врагу против наших друзей. И если мы не примем условия Ханоя, существуют только две возможности: либо мы договоримся о компромиссе, совместимом с нашими ценностями, либо произойдет очередное военное испытание в 1972 году.
Не было иной цели, к которой я бы так страстно стремился, как к восстановлению единства и сплочения в моей приемной стране, прекратив ее агонию во Вьетнаме путем переговоров. Никсон молча соглашался, хотя и довольно неохотно; как я уже объяснял, он всегда был настроен более скептически, чем я, считал, что любые переговоры завершатся успехом только тогда, когда будет военное столкновение. Он оказался прав. После Лаоса мы, во-первых, оценили военные перспективы в 1972 году и, во-вторых, рассмотрели, как мы могли бы разнообразить условия переговоров для того, чтобы поощрить гибкость со стороны Ханоя.
Военные выводы сотрудников моего аппарата системного анализа под руководством Уэйна Смита оказались удивительно прозорливыми. Они посчитали, что лаосское вторжение дало нам в запас один год. Они предсказали, что в результате камбоджийской и лаосской операций северные вьетнамцы сохранят потенциал для крупного наступления только в северной части Южного Вьетнама после пересечения демилитаризованной зоны в первом военном округе и в меньшей степени в Центральном нагорье второго военного округа. В результате камбоджийского вторжения наступательные операции Ханоя в третьем военном округе были бы лишены партизанской поддержки; атаки обычных войск не могли проводиться там в течение длительного периода. Не было вообще никакой угрозы четвертому военному округу из-за наступления основных сил. В результате того, что лаосская операция разрушила систему материально-технического снабжения Ханоя, вряд ли было возможно какое-либо наступление до второй половины сухого сезона, вероятно, не ранее начала марта 1972 года. (Оценки не совпали всего на три недели; наступление фактически началось в конце марта.) Вопрос был в том, сделал ли Ханой аналогичные прогнозы и, если так, станет ли он делать ставку на исход наступления 1972 года или попытается пойти на серьезные переговоры в 1971 году.
Держа эти вопросы в уме, я отправился обратно в Париж на очередной раунд секретных переговоров. Во время проведения лаосских операций переговоры неизбежно притормозились. В середине апреля 1971 года Суан Тхюи на пленарном заседании потребовал от Соединенных Штатов определить дату вывода войск; в ответ Ханой дал бы гарантии безопасности нашего отступления и «обсудил» бы вопрос о военнопленных. Мы не стали обсуждать эти планы на пленарных заседаниях, потому что о них слышали год назад и потому что сепаратное прекращение огня между США и Ханоем было немыслимо. Ханойская концепция окончательного срока не претерпела изменений; как только фиксированная дата будет принята, часы начнут отсчет с того времени, независимо от того, что еще может произойти. Мы также знали, что, если у Ханоя есть что-то новенькое и значительное, то он припасет это для моей следующей секретной встречи. 24 апреля генерал Уолтерс связался с северными вьетнамцами в Париже, предложив 16 мая как дату для возобновления дискуссий «на основе новых подходов». С характерной для него душевной щедростью Ханой ждал с ответом до 14 мая. Не трудно было представить, что сказали бы наши критики, если бы роли поменялись и мы заставили бы Ханой ждать три недели, чтобы дать ответ. Ханой принял предложение, но вместо 16 предложил 30 мая. Мы вышли со встречным предложением 31 мая, частично из нежелания принять дату Ханоя, но также по техническим причинам и из соображений безопасности. (Это был последний день длинной недели; мое отсутствие в силу этого будет не замечено.)
Перед встречей я вручил Никсону новую мирную программу из семи пунктов, которую предложил для предстоящих переговоров. Хотя Никсон в основном оставался скептически настроенным и опасался того, что Ханой будет водить нас за нос, он дал добро выложить на стол переговоров как «окончательное предложение». Фактически же это был самый всеобъемлющий план, который мы когда-либо предлагали, он был выработан мной, Лордом и Смайсером, представлявшим мой аппарат, прошел через Банкера и был одобрен Нгуен Ван Тхиеу. В нем была сделана попытка скоррелировать наши переговорные предложения с нашими действиями.
План из семи пунктов признавал, что, поскольку мы выводим большую часть своих войск в одностороннем порядке, то не можем использовать их в торге относительно полного ухода Ханоя. Мы постараемся использовать оставшиеся войска как переговорный противовес, признавая тот факт, что растущее давление со стороны конгресса в плане установления конечной даты, – что отражается во все возрастающем количестве голосов, подаваемых за поправку типа поправки Макговерна-Хэтфилда, – рано или поздно сделает несущественной даже эту потенциальную уступку. Мы предложили в качестве нашего первого пункта установить дату полного вывода. Мы отказались от требования о взаимном выводе, при условии, что Ханой согласится прекратить все дополнительные инфильтрации в страны Индокитая. Этим предложением мы делали попытку снять нас с накатанной дорожки требования взаимного вывода, пока фактически выполняли вывод наших войск в одностороннем порядке; мы торговались за наши остающиеся войска взамен на прекращение проникновения. Теоретически северовьетнамские войска выдохлись бы, если бы не получали подкрепления. Разумеется, они могли бы нарушать запрет в отношении подкрепления (наш пункт 4); но в таком случае они бы также проигнорировали положение о выводе в целом, как фактически сделали в Лаосе десяток лет назад и собирались это проделать в Лаосе и Камбодже несколько лет спустя. Каким бы ни было соглашение, оно зависело бы от нашей готовности ввести его в действие. Мы предложили в качестве нашего третьего пункта ввести в силу прекращение огня с сохранением пребывания войск на тот момент в занятых ими местах по всему Индокитаю в то время, когда начались выводы войск США, основанные на окончательно согласованном графике под международным контролем (пункт 5). Наш шестой пункт призывал дать гарантии независимости, нейтралитета и территориальной целостности Лаоса и Камбоджи, при возобновлении обеими сторонами своего обязательства уважать Женевские соглашения 1954 и 1962 годов. Мы повторили наше предложение о немедленном освобождении обеими сторонами всех военнопленных и невинных гражданских лиц по гуманитарным соображениям и в качестве составной части графика вывода войск США (пункт 7). Политическое будущее Южного Вьетнама должно оставаться делом урегулирования самих южных вьетнамцев (пункт 2). Наш односторонний вывод, разумеется, возможен был только при условии достижения соглашения по всем остальным пунктам. Отсчет по окончательному сроку начнется только