после достижения соглашения. Текст предложения дан в прилагаемых в конце примечаниях1.
Это предложение обозначило поворотный момент в нашей дипломатии во Вьетнаме. И действительно, по своей сути оно было принято Ханоем спустя год и четыре месяца. Оно отделило военные вопросы для отдельного решения: вывод войск США, прекращение огня, возвращение военнопленных. Это был тот подход, который я рекомендовал в своей статье в журнале «Форин афферс», написанной в 1968 году, до моего назначения советником по национальной безопасности. Принятие этого предложения Нгуен Ван Тхиеу в 1971 году, когда он оказался в трудном положении, ввело нас в заблуждение, и мы поверили в то, что он станет приветствовать его и в 1972 году, когда он полагал, что выигрывает.
Встреча 11 мая произошла в пропыленной гостиной на улице Дарте. И вновь американская и вьетнамская делегации смотрели друг на друга, и их разделяла узкая полоска ковра и целая пропасть недопонимания. Встреча должна была превратиться в первые реальные переговоры с северными вьетнамцами. Этот раунд длился три месяца и закончился провалом, потому что в итоге Ханой продолжал настаивать на том, чтобы мы ликвидировали нашего союзника и установили контролируемое коммунистами правительство до того, как дать согласие на прекращение огня и возвращение наших военнопленных.
Суан Тхюи был слишком тонким переговорщиком, чтобы не признать сразу же тот факт, что мы совершили главное изменение в военных вопросах, хотя он сделал вид, что ему трудно это понять. Он по-прежнему утверждал, что «верное и логичное» решение состояло в том, чтобы мы установили окончательный срок для одностороннего вывода вне зависимости от каких бы то ни было других аспектов переговоров. Он отказывался сойти с позиции, заключавшейся в том, что Ханой будет только «обсуждать», а не давать гарантии по освобождению наших военнопленных, даже если бы мы и установили дату вывода. Совершенно очевидно, что пленные должны были бы быть использованы как рычаг, предназначенный для того, чтобы заставить нас свергнуть сайгонское правительство. Не мог он и отказать себе в нотациях в мой адрес по поводу опасной внутренней обстановки, что привело к острому обмену мнениями:
Киссинджер: Мы позаботимся о нашем общественном мнении, а вы заботьтесь о своем.
Суан Тхюи: Коль скоро ваше общественное мнение говорит о сложившейся ситуации, то поэтому мы должны демонстрировать и свое отношение.
Киссинджер: Я не стану слушать это на этих встречах.
Суан Тхюи отстаивал политические условия Ханоя: смену Нгуен Ван Тхиеу, Нгуен Као Ки, Чан Тхиен Кхиеу и других «воинственно настроенных руководителей». Он даже попытался помогать в этих усилиях, используя жизненный опыт фальсифицированных выборов, указывал, что немедленные южновьетнамские президентские выборы дали бы нам огромную возможность избавиться от наших союзников «естественным» путем.
Несмотря даже на то, что я яростно отказывался обсуждать его политизированные предложения, он со всей очевидностью был склонен поддерживать обсуждение нашего нового военного предложения на плаву, что давало мне повод предполагать, что Ханой мог пересмотреть свои политические требования. В целом Суан Тхюи отнесся к нашим предложениям с бо́льшим вниманием, чем обычно. Он не отверг их с ходу как «ничего нового». Он вновь и вновь повторял, что Ханой изучит наше предложение со всей серьезностью. В нашем состоянии психического расстройства мы посчитали, что это минимальное предварительное условие для переговоров показывало новую гибкость. В какой-то момент Суан Тхюи даже сказал, что «в случае, если ваше предложение принимается в целом, то тогда в следующий раз мы должны быть готовы обсудить все конкретные вопросы». Он подчеркнул желание Ханоя вести переговоры. Он не повторил обычных слов, что прекращение огня невозможно при отсутствии полного политического урегулирования. Он неоднократно запрашивал еще одну встречу. Впервые продемонстрировал нетерпение, предложив дату встречи задолго до 1 июля. Мы договорились о 26 июня. Вскоре мы получили сообщение о том, что Ле Дык Тхо покинул Ханой, останавливался в Пекине и Москве на пути в Париж. Впервые, как представлялось, в ближайшем будущем намечались серьезные переговоры, и были другие намеки на прорыв. Мы также были заняты окончательной отработкой вопросов моей секретной поездки в Пекин (приглашение достигло Вашингтона 2 июня), и по-прежнему изучали возможности встречи на высшем уровне с Советским Союзом. Это было время больших надежд.
Все это время, конечно, Суан Тхюи в Париже выдавал провокационные открытые намеки для подстрекательства давления со стороны конгресса по определению конечного срока. На пленарном заседании 3 июня, повторив, что политические и военные проблемы представляют собой «два ключевых и взаимосвязанных вопроса», Суан Тхюи добавил двусмысленно, что конечный срок вывода представляет собой «решающий пункт первоочередного значения». Кларк Клиффорд, выступая 8 июня на ужине-встрече юристов, лоббирующих против войны, объявил, что у него есть «повод полагать», что конечный срок вывода 31 декабря 1971 года обеспечил бы освобождение всех наших пленных. Однако после острых вопросов одного журналиста Суан Тхюи сам опроверг это. Чалмерс Робертс пришел к выводу после опубликованного 10 июня в «Вашингтон пост» интервью: «Главным вопросом между Соединенными Штатами и Северным Вьетнамом на парижских мирных переговорах всегда было политическое будущее Юга, несмотря на недавно сделанный акцент в конгрессе и в других местах на выводе американских войск и освобождении военнопленных».
Июнь также стал месяцем, в котором впервые палата представителей конгресса проголосовала так, что законодательно перечеркнула вьетнамскую политику администрации. 22 июня сенат к вящей радости редакций ведущих журналов принял 57 голосами «за» при 42 «против» поправку Мэнсфилда, призывающую президента вывести все американские войска из Вьетнама в течение девяти месяцев, если Ханой согласится освободить всех наших пленных. Практический результат был таков, что пять из семи наших пунктов оказывались ничего не значащими на секретных переговорах. Теперь Ханой знал, что не зря шел на риски; если такого рода прессинг будет нарастать, у него не будет необходимости вести переговоры о прекращении огня где бы то ни было в Индокитае или обещать прекратить проникновение, или обещать уважать нейтралитет и независимость Лаоса и Камбоджи. Если он соглашался освободить наших пленных, появлялся хороший шанс на то, что конгресс обяжет провести безоговорочный полный вывод американских вооруженных сил.
Оглядываясь назад, я задаюсь вопросом: не заплатили ли мы слишком высокую цену за секретность. Ханой хотел секретности, поскольку пытался лишить администрацию возможности использовать переговоры для сплочения общественного мнения. Мы согласились на это, потому что считали успех более важным, чем открытость, но также и потому, что опыт нам показывал, несмотря на наши предложения, наши критики будут толкать нас и дальше, подрывая нашу позицию. Нет сомнения в том, что в 1971 году секретность дала возможность Ханою дважды обставить нас. Вопрос о том, остановила ли бы это бо́льшая открытость или привела бы к еще более раннему тупику, остается в сфере догадок.
Июнь в итоге стал месяцем, когда были опубликованы Документы Пентагона. Сила реакции администрации не может быть понятна, кроме как в контексте нашей китайской инициативы и вьетнамских переговоров. В первый раз за время войны Ханой соизволил сказать, что он изучит американское предложение. Мы полагали, правильно или ошибочно, что Ханой приближается к основополагающему решению о завершении войны до вьетнамских президентских выборов в октябре. И, тем не менее, в то самое время, когда эти решения принимались в Ханое, тысячи документов неожиданно появились в прессе, переданные теми, чьим мотивом была дискредитация усилий США во Вьетнаме. Тот факт, что злодеем, упомянутым в документах, была предыдущая администрация, никак не повлиял на нашу проблему. Если Ханой пришел к выводу о том, что наша внутренняя поддержка разрушается, неважно по каким причинам, он будет твердо держаться своей позиции. Война продолжится; шанс на мир в 1971 году появится только в результате капитуляции. Я не считаю сейчас, что публикация Документов Пентагона как-то окончательно повлияла на решение Ханоя не идти на заключение соглашения в 1971 году. Но ни те, кто выкрал документы, ни правительство не могли знать этого в то время.
Когда Ле Дык Тхо и я встретились 26 июня, условия были отнюдь не идеальными. Для того чтобы минимизировать риск обнаружения, я выбрал новый маршрут в Париж. Я организовал двухдневный визит в Лондон, для которого мой хороший друг сэр Берк Тренд, секретарь кабинета министров, сделал приглашение. Он придумал предлог – желание ознакомиться с работой системы СНБ. Эта лапша на уши могла обмануть больше американцев, чем англичан, знавших очень хорошо, что такого рода процедуры практически невозможны для внедрения в систему британского кабинета. Но смелый британский государственный чиновник сделал вид, что Великобритания может чему-то поучиться у Соединенных Штатов в деле бюрократического управления. На второй из двух дней, предназначенных для консультаций, Берк предложил поездку за город. «За город» в данном случае означало британский военный аэропорт, с которого британский самолет доставил меня в Париж. Там возникла неожиданная закавыка, когда аэропорт Виллакубле оказался закрыт на час из-за того, что президент улетал из него. Наконец, мы достигли улицы Дарте, где впервые за год и два месяца Ле Дык Тхо ожидал меня.
«Душка», как мы о нем думали, был сама сердечность. Вместо того чтобы нам сидеть в гостиной, как обычно, он привел нас в маленькую столовую, в которой стоял покрытый зеленым сукном стол для заседаний. Впервые за время наших закрытых встреч обстановка была схожа с официальными переговорами. Ле Дык Тхо хотел показать, что он там для серьезного дела, не для ссор или психологической войны. Ле Дык Тхо был так настроен создать дружественную атмосферу, что даже позволил мне перебить его эпическую поэму относительно американского коварства в Камбодже. Когда я снова подчеркнул, что мы не имели никакого отношения к свержению Сианука, ответ «душки» добавил новые элементы в эпистемологию (философию знания). Сделав максимальное усилие, чтобы продемонстрировать всю свою щедрость, он сказал: «Я