астроенным американцам, включая сенатора Джорджа Макговерна. И журналисты, и сенаторы не колеблясь принимали за истину заявления Ханоя и считали наши ложными. «Душка», в отличной форме, достиг новых высот циничного подтекста, когда предложил журналистам, что будет готов встретиться, если я попрошу его об этом.
План мадам Нгуен Тхи Бинь произвел тот эффект, для которого он и был предназначен. Конгресс и СМИ были едины в том, что администрация упускает очередную уникальную возможность достижения мира. В редакционной статье в «Балтимор сан» от 3 июля говорилось об «открытии в Париже». Газета «Вашингтон пост» 8 июля увидела «новые возможности во Вьетнаме». «Чикаго дэйли ньюс» 9 июля уловила «слабый запах мира». Журнал «Ньюсуик» 12 июля вышел с заголовком «Способ покончить с войной?». Аверелл Гарриман высказал свое мнение 15 июля в статье в «Нью-Йорк таймс» в том смысле, что мадам Бинь дала нам «разумный шанс» положить войне конец. «Лайф» 23 июля не высказал ни грана сомнений: «Мы надеемся, что президент Никсон воспользуется этой возможностью».
Мы не могли демонстрировать тот факт, что «шанс» был фальшивым и противоречил полному тексту записи секретных – и открытых – переговоров как раз по противоположным причинам, нежели предполагают наши критики. Именно благодаря нашей готовности добиться прорыва, заставлявшей нас сохранять секретность и дававшей нашим цинично настроенным противникам возможность довольно легко поставить нас в трудную позицию, когда мы не могли открыто опровергать обвинения и сослаться на закрытые протоколы, которые мы не могли публиковать.
Неудивительно, что Никсон, всегда скептически относившийся к переговорам, забросал меня письмами во время моего мирового турне, чтобы ужесточить наш подход в Париже и довести дело до логического конца. Практически на всех проведенных мною переговорах я сталкивался с этого рода двойственностью с его стороны. Обычно его надо было долго уговаривать начать их вообще; каждому новому визиту в Париж предшествовал более или менее затяжной внутренний спор. Как только это препятствие снималось, Никсон непременно одобрял план переговоров, который я ему передавал. А потом, когда я уже был в пути, он заваливал меня директивами жесткого содержания, не всегда совпадающими с содержанием плана переговоров, а некоторые вообще было невозможно выполнить. Причиной могло бы быть его нервное отношение к процессу компромисса или страх получить отказ даже на дипломатическом форуме. Одной из причин этого было, несомненно, его высокоразвитое чувство причастности к истории, которое заставляло его добиваться того, чтобы он выглядел жестче, чем его соратники; так он получал защиту от того, что бы ни случилось. И, тем не менее, он никогда не настаивал на высказанных сомнениях. Он всегда возвращался и поддерживал изначальный план.
Двойственность была отягощена в данном случае желанием уйти из Вьетнама до президентских выборов 1972 года, однако без доведения до краха Сайгона. Когда секретный визит в Пекин завершился успехом, первая вспышка эйфории заставила Никсона ужесточить свою вьетнамскую позицию. Даже мысль о неожиданном объявлении о полном выводе войск вкупе с повсеместным воздушным налетом всплыла в телеграмме Хэйга от 10 июля:
«Вы должны знать, что он серьезно рассматривает упоминавшийся им раньше альтернативный план, согласно которому осуществлялся бы быстрый вывод, и одновременно проводилась бы крупная воздушная операция против Севера. Несомненно, для этого сообщения характерен выход за пределы необходимости, и указания следует трактовать в свете Ваших обсуждений во время предыдущей остановки [в Пекине]. Как бы мне хотелось, чтобы вы прочувствовали сами всю атмосферу здесь».
Ничто не могло помешать Никсону позвонить мне в Париж по открытой линии связи утром 12 июля, чтобы передать наглядные и леденящие кровь инструкции, при этом даже повторяя свое одобрение ответных предложений, которые я собирался выдвинуть. Он мотивировал это тем, что разговор будет подслушан французами, – что было вполне вероятно, – которые предупредят Ханой, – что было более чем сомнительно и технически невозможно сделать своевременно к послеобеденной встрече с Ле Дык Тхо.
Хотя я на этот раз вполне легко добрался до Парижа, – прилетел открыто из Пакистана, – публичное приглашение Ле Дык Тхо к встрече насторожило прессу. Оно было объявлено в резиденции посла на авеню Йена, где я остановился. Я решил проблему, обеспечив приезд Дэвида Брюса в открытую, для проведения того, что было объявлено как обзор парижских переговоров. Я приветствовал его у парадного входа и провел в резиденцию. Как только он устроился, я проскочил на задний двор, где генерал Уолтерс поджидал меня в своем личном автомобиле; он даже позаботился, чтобы снабдить меня шляпой. Низко опустившись на сиденье, на случай если пресса контролирует задний выход, – чего она не сделала, – мы следовали указаниям, которые раньше телеграфировал мне Уолтерс, получавший такое огромное удовольствие от всего этого, что он, возможно, даже был бы готов нам заплатить за привилегию принимать участие в этом деле. Написанный на напыщенном военно-бюрократическом языке Пентагона и озаглавленный «План передвижения в и из места пребывания», его сценарий гласил так:
«1. Мой личный (Уолтерса) «Шевроле» кабриолет, 6СД408, располагается на заднем дворе посольской резиденции за один день до операции.
2. Я прибываю в посольство пешком в 12:45. Ген. Киршман (кодовое имя Киссинджера) и я отправляемся вниз по ступеням посольства, садимся в мою машину и уезжаем через задние ворота здания. Мы двигаемся окольным путем в мою квартиру по адресу: Нейи, бульвар Шарко, 49.
3. По прибытии сюда возможны два пути.
а) Ген. Киршман высаживается, проходит через дверь с электронным замком, которая закрывается за ним, садится в лифт и спускается в подвальный этаж. Тем временем я заезжаю в подвальный этаж. Мой прапорщик закрывает двери гаража за мной, и мы появляемся у заднего выхода на рю Сен-Жак.
б) Ген. Киршман идет в гараж со мной, выполняется оставшаяся часть варианта А.
4. Мой прапорщик остается у меня дома, чтобы убедиться в том, что никто не ответит на телефонный звонок мне и никто не попадет в мою квартиру.
5. Ген. Киршман и я отбываем в предварительно определенное место в десяти кварталах от места пребывания.
6. Мы возвращаемся в мое подвальное помещение на рю Сен-Жак, пересаживаемся в мой личный «Шевроле», появляемся на выходе со стороны бульвара Шарко и возвращаемся в резиденцию».
Мы в итоге исполнили вариант 3б, поскольку Уолтерс не стал полагаться на то, что я найду выход в подвал без посторонней помощи. План сработал отлично, в основном потому, что никто нас не преследовал.
Наконец-то я снова встретился лицом к лицу с Ле Дык Тхо и Суан Тхюи через прямоугольный стол, покрытый зеленым сукном. Однако переговорным рамкам уже не стать прежними. Они фундаментально изменились в результате моей поездки в Пекин, хотя Ле Дык Тхо пока этого не знал еще. Суан Тхюи вновь первым выступил от имени Ханоя. Его роль напоминала роль пикадора в корриде. Он должен был нанести нам кровавые удары и, наверное, позволить Ле Дык Тхо изучить нашу реакцию. Когда начнется серьезный обмен мнениями, Ле Дык Тхо приступит к делу с подготовленным монологом о мнении Ханоя.
Как можно было ожидать, встреча 12 июля началась весьма запальчиво; я обвинил северных вьетнамцев в недобросовестном подходе за публикацию семи пунктов мадам Бинь. Суан Тхюи вылил ушат обвинений, большая часть которых касалась военных действий внутри Южного Вьетнама, бывших вводящими в заблуждение и не имеющими к делу никакого отношения. Мы оба знали, что никаких крупных военных действий ни одной из сторон не велось в Южном Вьетнаме. Однако северные вьетнамцы не стремились слишком заострять эти вопросы. Казалось, они больше были озабочены продолжением переговоров. Еще не зная о моей поездке в Пекин, они нанесли нам сокрушительный удар и, вероятно, хотели бы видеть, не сломаемся ли мы.
«Переговоры», однако, сравнительное понятие для Ханоя. Ле Дык Тхо и Суан Тхюи стали характеризовать свои предложения как «конкретные» и «основанные на фактах»; наши предложения по контрасту были «нереалистичными», «расплывчатыми» и «абстрактными», независимо от того, насколько конкретными они могли бы быть. «Реализм» измерялся соответствием с точкой зрения Ханоя. «Душка» стал оценивать свое присутствие как некую уступку, свое желание обсуждать наши пункты, – хотя бы только для того, чтобы их отвергнуть, – как признак доброй воли. Он стал преподносить каждое новое требование, доказывая, что оно зиждется на некоем поводе, факте и истории, что он объяснял тогда мучительно долго, – и это заставило меня в одном случае заметить, что, если он подчеркнет повод и будет осторожен с историей, мы все окажемся в выигрыше.
Даже официальные соглашения имеют тенденцию обретать некоторое особое значение. К примеру, на первый взгляд, наши семь пунктов от 31 мая и их девять пунктов от 26 июня были очень близки в подтверждении независимости, нейтралитета и территориальной целостности Камбоджи и Лаоса на основе Женевских соглашений 1954–1962 годов. Но как только мы отнеслись к этому пункту именно так, то есть считая эти вопросы урегулированными, Ле Дык Тхо совершенно спокойно указал на то, что Ханой уже выполняет Женевские соглашения (это в то время, когда несколько сот тысяч северовьетнамских солдат шастают по всем этим странам). Когда я спросил об этом, Ле Дык Тхо стал холодно объяснять, что вьетнамцев много в разных странах мира. Или, если он хотел бы быть более формальным, то стал бы утверждать, что северные вьетнамцы находятся там, чтобы защитить нейтралитет Лаоса и Камбоджи. Также северные вьетнамцы имели нечеткое представление о конечной дате вывода, либо она следует после соглашения, либо проходит независимо от остального хода переговоров, как это выглядит у мадам Нгуен Тхи Бинь.
Но с учетом всех этих замечаний встреча 12 июля все-таки превратилась в настоящий раунд переговоров. Мы взяли отдельные пункты обоих документов, расположили их бок о бок. Было очевидно, что договоренность