была в пределах досягаемости по большинству пунктов (главное относительно полного вывода войск США, освобождения военнопленных, подтверждения Женевских соглашений 1954 и 1962 годов и в конце прекращения огня под международным контролем). Споры были по двум основным положениям: требование репараций и настоятельное желание Ханоя, чтобы мы свергли сайгонское правительство. Несмотря на мой предыдущий отказ, вопрос о репарациях мог бы оказаться предметом компромисса: дело заключалось, прежде всего, в форме, а не в существе вопроса. Мы постоянно повторяли в частных разговорах, а Никсон заявлял открыто (как делал и президент Джонсон до него), что щедро вложились бы в экономическое восстановление всего Индокитая, включая Северный Вьетнам, после окончания войны. Но мы сделали бы это по нашему собственному желанию, а не в порядке акта наказания.
Неизменно, именно политический вопрос превратился в камень преткновения. Ле Дык Тхо повторял: «Я серьезно вам говорю, что вы должны сменить Тхиеу. …У вас полно способов (это сделать)». Начнем с того, как повторял он, что предстоящие президентские выборы предоставляли нам отличную возможность для этого. Хотя вроде бы речь шла об отдельном лице, но вскоре стало очевидно, что это требование распространяется на всех, кого Ханой не считает «миролюбивым». А поскольку Ханой предлагал вести борьбу до тех пор, пока он не достигнет того, что он хочет, любой выступающий против этого был источником войны, значит, не был миролюбивым, следовательно, должен быть заменен. Так распорядившись каждым крупным некоммунистическим лидером, Ле Дык Тхо и Суан Тхюи по очереди старались уговорить меня принять их предложение. Если бы это произошло, мы бы сделали «большой шаг вперед», и «были бы созданы благоприятные условия для урегулирования». (Ханой довел осторожность до степени паранойи. Он не верил в ничем не обусловленные обещания. Даже если бы приняли его требование свергнуть Нгуен Ван Тхиеу, это всего лишь создало бы «благоприятные условия»; Ханой оставлял себе пространство для маневра и выдвижения дополнительных требований.)
Ле Дык Тхо определенно избавился от аргумента наших критиков в пользу того, что мы могли урегулировать только военные вопросы и уйти. Хмурые и героические люди из Ханоя не для того тратили свои жизни на войну, чтобы возник шанс ее прекратить. Как Ле Дык Тхо сказал мне 26 июня, «нет войны без политических целей. Военные операции преследуют цель достижения политических целей. Военные средства являются всего лишь инструментом для достижения политических задач». Клаузевиц был жив и здоров и проживал он в Северном Вьетнаме.
В течение нескольких недель мы с коллегами были одурманены от того, что смогли фактически урегулировать семь из девяти пунктов. Была надежда на то, что бесстрастные призывы Ле Дык Тхо демонтировать сайгонское правительство были последним отчаянным усилием доказать своим соратникам в Ханое, что мы достигли пределов в наших уступках, и что им лучше согласиться с тем, что возможно согласовать. Несомненно, он оценивал наше поведение именно таким образом. Он, должно быть, считал, что стоит настаивать на переговорах с нехарактерной гибкостью и посмотреть, сможем ли мы из-за всех этих якобы «решенных» вопросов обречь некоммунистических южных вьетнамцев на погибель.
Переговоры длились четыре с половиной часа. Мы договорились о новой дате встречи двумя неделями спустя, 26 июля, отметив, что за это время изучим позиции каждой стороны. Я возвратился в резиденцию посла, повторив в обратном порядке установленную Уолтерсом процедуру. Около 19.00 Дэвид Брюс и я появились у парадного входа в резиденцию, чтобы объявить ожидавшим представителям СМИ, что мы завершили наш обзор хода переговоров.
Перед встречей 26 июля я вручил Никсону памятную записку, отметив, что мы сузили расхождения по одному вопросу – политические преобразования в Сайгоне:
«Совершенно очевидно, что мы не можем проделать за них политическую работу. Несмотря на все его ошибки, Тхиеу был лояльным союзником. Более того, недавняя публикация Документов Пентагона с разоблачениями американской причастности к перевороту против Зьема сделала бы наше участие в устранении Тхиеу даже более неприемлемым. Последнее по счету, но не по значению. Я даже не уверен, сможем ли мы устранить Тхиеу, захоти мы даже это сделать, если не будем готовы ввязаться в крупную конфронтацию, единственно определенным результатом которой было бы разрушение политической структуры Южного Вьетнама и чувства самоуважения всех».
Я подтвердил, а Никсон согласился с тем, что мы не могли добиваться мира ценой свержения южновьетнамского правительства. Если, однако, Ханой хотел вести переговоры в отношении по-настоящему открытого политического процесса, мы могли бы сделать следующие предложения: полный вывод наших войск, закрытие наших баз и гарантированный нейтралитет Южного Вьетнама. Я продолжал считать, что имелся хороший шанс, что Ле Дык Тхо откажется от политических требований.
Я ошибался. На встрече 26 июля мы добились дальнейшего прогресса в деле приведения в соответствие формулировок по всем пунктам, за исключением политического. Но становилось все более очевидным, что эти уступки были всего лишь подстегиванием к тому, чтобы подтолкнуть нас на свержение Нгуен Ван Тхиеу. Даже в вопросах, по которым, как нам казалось, мы достигли прогресса, коварные вьетнамцы оставили для себя многочисленные лазейки. Ни один марсианин, наблюдавший за переговорами, не пришел бы к выводу о том, что люди из Ханоя представляют слаборазвитую страну. Они были изворотливы, дисциплинированны, великолепно натасканы на нюансах в формулировках, бесконечно терпеливы. Они заслужили места за столом переговоров в жесточайшей борьбе; они не откажутся от своих завоеваний за буржуазные понятия компромисса, сентиментальные проявления доброй воли или либеральные идеи свободных выборов. К сожалению, только в эпических поэмах герои по-человечески привлекательны. В реальной жизни приверженность делает их безжалостными; мужество делает их самоуверенными; они выходят за рамки обычного и не в состоянии поддерживать контакты, присущие обычным смертным. Нам крупно не повезло оказаться на пути навязчивой идеи Ханоя о достижении гегемонии в Индокитае. Они воевали с нами так упорно и ловко, как с презрением использовали сентиментальные заблуждения такого большого числа своих сторонников, наших критиков.
Я выдвинул разные предложения, которые проверял на Никсоне. Ле Дык Тхо и Суан Тхюи не проявили интереса к американскому обязательству относительно нейтралитета или к свободному политическому процессу, который они презирали. Они и слушать не хотели о согласованных ограничениях в военной помощи со стороны Соединенных Штатов; они хотели отрезать Сайгон от любых военных поставок. В течение трех встреч подряд они сосредоточились на теме о том, что поставив «воинственного и фашиствующего» Нгуен Ван Тхиеу к власти, мы имели «возможности» и заменить его. На этот раз Суан Тхюи предложил нам секретное понимание по вопросу об устранении Тхиеу: «Мы не требуем от вас делать публичное заявление. Вы должны сделать это тайно». Когда я предположил, что это станет очевидно, Суан Тхюи продолжал настаивать: «Это понимание только между нами. Оно не подлежит огласке». Когда-то в начале встречи он дал понять, что одной только смены отдельных персоналий будет недостаточно: «Если вы смените какое-то лицо, – сказал он, – но не смените политику… не будет никакого изменения вообще». Ханой хотел доминировать над Сайгоном, а не идти на компромисс с ним. Ле Дык Тхо желал бы помочь. Он даже предложил оказать мне профессиональную услугу как революционер. Во время перерыва отвел меня в сторонку и предположил, что, если не знаем, как заменить Нгуен Ван Тхиеу путем президентских выборов, то все будет отлично решено путем убийства. Резкость моего отказа вызвала один из редких случаев, когда Ле Дык Тхо растерялся. Он явно никак не мог уразуметь, что так меня взволновало. Но вскоре он восстановил свое самообладание. Когда мы вернулись за стол, почти с печалью в голосе я подвел итог моей проблеме в отношении политического «решения» Ханоя:
«Мы предложили проделать много дел, которые могли бы облегчить силам, которые вы поддерживаете, участие в политических процессах и оказание влияния на политическое будущее. Мы выразили нашу готовность принять нейтралитет для Южного Вьетнама, объявить наши выводы войск из Южного Вьетнама, принять ограничения в деле оказания военной помощи Южному Вьетнаму и все это выполнять со всей строгостью. Мы готовы выслушать другие предложения в таком же духе.
Но что мы никак не можем сделать из того, что вы просите, так это заключить секретное соглашение с целью заменить руководителя страны, которая по-прежнему является нашим союзником, что потом привело бы к бесконечным спорам, и в плане того, что же означает точно миролюбивая администрация, по которой у вас имеется возражение, потому что вы только одни, кто знает, что означает миролюбивая…
Мы хотим покончить с войной. Мы не хотим стоять на пути народа Южного Вьетнама. Мы не является извечными врагами Вьетнама. Но вы не должны ожидать от нас невозможного».
Таким образом, вопрос был отложен. Премия мира была еще очень и очень далека.
Тем временем внимание все больше фокусировалось на президентских выборах в Южном Вьетнаме, запланированных на 3 октября. Ханой уже показал, что видит в этом голосовании предлог для устранения Нгуен Ван Тхиеу. В Соединенных Штатах было много искренних и озабоченных людей, считавших, что справедливый демократический процесс в Южном Вьетнаме откроет двери для переговоров. Но никто так и не объяснил, почему это должно было произойти. Так называемая Демократическая Республика Вьетнам не разрешала альтернативные политические партии, никогда не проводила выборы и высмеивала понятие свободы выбора. С самоуверенностью всезнаек, разбирающихся в предмете разговора, Суан Тхюи и Ле Дык Тхо не прекращали объяснять мне, что концепция свободных выборов ничего не значила: победит тот, кто контролирует правительство. С точки зрения вьетнамской истории они были вполне правы. Либеральная демократия процветала в однозначно гомогенных, однородных обществах, в которых меньшинство принимает итог выборов в надежде на превращение когда-либо в большинство. Но такое развитие стало итогом столетий. Даже в Соединенных Штатах понадобилось более века, чтобы демократические свободы достигли стадии всеобщего избирательного права совершеннолетних. Во Вьетнаме мы старались довести развитие демократических традиций до кульминации в течение месяцев среди людей, убивавших друг друга в гражданской войне на протяжении двух десятилетий, при обстоятельствах, когда утрата политической власти означала не только передачу власти, но и риск жизни.