сколько телеграмм по закрытым каналам Эллсуорту Банкеру в подкрепление официальных указаний Государственного департамента изучить возможность поиска иных оппозиционных кандидатов или назначения новой даты выборов, к которой они могли бы быть официально допущены. Я телеграфировал Банкеру, что Нгуен Ван Тхиеу не должен сомневаться в глубине реакции общественности в Америке к его авторитарным методам. Но ни Никсон, ни я не были готовы швырять Тхиеу на съедение волкам. Действительно, это можно было сделать, только прекратив всю военную и экономическую помощь и тем самым выполнить работу для Ханоя. Мы рассматривали поддержку политическим структурам в Сайгоне не как услугу, даваемую Нгуен Ван Тхиеу, а как настоятельную необходимость во имя нашего национального интереса. Мы пережили трудные времена. Было бы абсурдно утверждать, что Ханой сетовал на отсутствие справедливых выборов в Сайгоне. Его больше всего беспокоил наш отказ использовать выборы как предлог обезглавить руководство некоммунистической политической структуры в Южном Вьетнаме.
Я вновь встретился с северными вьетнамцами 16 августа. Ле Дык Тхо был в Ханое, что гарантировало невозможность какого бы то ни было прорыва. Я открыл встречу, передав Суан Тхюи кое-какой несекретный технический материал о лунных снимках «Аполлона», так как Ле Дык Тхо попросил их на прошлом заседании. Суан Тхюи не мог отказать себе в саркастическом замечании о том, что, хотя мы и послали людей на Луну, я на полчаса опоздал на встречу. (Это случилось из-за закрытой встречи с китайским послом в Париже Хуан Чжэнем.) Но когда мы приступили к делу, стало очевидно, что этот раунд переговоров зашел в тупик. Обе стороны знали, что военные вопросы могли бы быть довольно быстро урегулированы. Каждая сторона регулярно делала небольшие корректировки своей позиции для того, чтобы еще больше сблизить формулировки по тем вопросам, и мучила другую сторону, заставляя идти на уступки по неразрешимой политической проблеме. Мы скорректировали наше первоначальное предложение о том, что все военнопленные должны быть освобождены за два месяца до нашего окончательного вывода войск. Мы согласились с тем, что это могло бы произойти одновременно. Мы в предварительном порядке высказали Суан Тхюи наши оценки объема экономической помощи всему Индокитаю после окончания войны, хотя не как часть данной договоренности или репараций. Ханой согласился с тем, что все наши пленные по всему Индокитаю будут освобождены, а не только задержанные вьетнамцами, как это было в их изначальной позиции.
Но ничто не могло завуалировать нашу общую неспособность урегулировать политический вопрос. Мы ни за что не пойдем на мировую на условиях Ханоя, требующего свержения союзного нам правительства. И во имя наших принципов мы были готовы пережить внутренние беспорядки – необоснованно сконцентрированные на согласованном по существу графике нашего одностороннего вывода войск. В конце одного особенно острого обмена высказываниями я подвел итог тупику не без колкости в адрес подчиненного статуса Суан Тхюи и бравады по поводу того, что время (вопреки по большей части всем свидетельствам) на нашей стороне:
«Послушайте, г-н министр, я знаю, что у вас есть свои инструкции. И я знаю, что вы не уполномочены на то, чтобы дать мне возможность убедить вас. И вы ответите, что все, что происходит, происходит по нашей вине. Очень жаль. …Трагедия в том, что, если мы продолжим войну, то еще год с сегодняшнего дня мы будем находиться примерно в той же точке, и однажды мы достигнем соглашения приблизительно на тех условиях, которые мы обсуждаем сейчас. Мы сказали вам, что не станем у вас на пути, если вы сможете выиграть в политическом соревновании. Рано или поздно, но это то, что вам следует проделать, так или иначе. Но из того, что вы сказали, очевидно, что сейчас вы не расположены так поступать. У меня достаточно опыта, чтобы знать, что ничто из того, что я могу сказать, не сможет изменить вашу убежденность и, даже больше, ваши указания. …Мне остается сказать только одно – выразить надежду на то, что однажды Ханой выберет такой подход к нам, что мы сможем достичь мира. Если будет такой подход, я знаю, что мы сумеем найти формулировки для установления мира. А до тех пор, пока мы не сможем найти такой подход, каждый из нас останется при своем».
Именно так все и случилось. Спустя год и два месяца мы должны будем встретиться и урегулировать по большей части на тех условиях, которые я представил на переговорах в 1971 году.
По каким-то причинам Суан Тхюи настаивал на еще одной встрече примерно через месяц. Его готовность дала нам искру надежды на то, что ханойское политбюро использует время для анализа своей позиции. Хотя Никсон очень хотел прервать все более безрезультатные контакты, мне удалось убедить его в том, что еще раз встретиться будет означать улучшить наш переговорный багаж, что это дает Ханою еще одну возможность откорректировать свою позицию, и что мы «ничего не теряем, кроме 36-часовых неудобств для меня». Мы ничего не добьемся, прекратив начатое сейчас, и Ханою не удастся удержать нас от чего бы то ни было, что мы хотели бы сделать. По этой причине мы встретились снова в Париже 13 сентября. Отсутствие Ле Дык Тхо не могло оставить каких-либо еще сомнений в том, что мы исчерпали все возможности этих раундов встреч. Суан Тхюи даже не пытался сказать что-либо новое, фактически прочитав пропагандистскую речь из серии тех, что выдавались постоянно на пленарных заседаниях на авеню Клебер. Встреча завершилась спустя два часа и стала самой короткой из всех проведенных встреч. Мы расстались при том понимании, что стороны могут возобновить связь по этому каналу, если у какой-либо из них будут новые предложения.
Все, что осталось от дебатов и переговоров этого лета, так это возможность для внутренних критиков не отставать от реалий сегодняшнего дня. Сенатор Джордж Макговерн имел возможность встретиться с Суан Тхюи в течение четырех часов 11 сентября. Он покинул встречу с твердым впечатлением, что коммунисты предлагают мир на основе фиксированной даты для вывода войск США в обмен на освобождение пленных. Хотя я считал, что такая сделка со всей очевидностью была несовместима с ханойскими девятью пунктами, посол Уильям Портер получил указание изучить ее на 129-й сессии официальных парижских мирных переговоров, с тем чтобы положить конец спекуляциям раз и навсегда. Портер сказал журналистам после встречи: «Мы потратили день в попытке убедить их официально подтвердить или опровергнуть те вещи, которые они говорили в интервью. Они отказались». На самом деле северные вьетнамцы вскорости ликвидировали предыдущую неопределенность в своей открытой позиции и объявили в очередной раз, что освобождение наших пленных обусловлено политическим урегулированием. В итоге они оставили Макговерна и журналистов с носом. «Вашингтон пост» на следующий день сообщила:
«Северный Вьетнам ужесточил сегодня свои мирные условия, тем самым поставив крест на своих тщательно отработанных усилиях последних двух месяцев выглядеть более уступчивым.
Представитель Ханоя Суан Тхюи ясно дал понять, что Соединенные Штаты должны «одновременно» объявить об окончании своей поддержки южновьетнамского президента Тхиеу и полном выводе войск Соединенных Штатов, прежде чем американские пленные будут освобождены. …От более оптимистичных впечатлений, озвученных антивоенно настроенным сенатором Джорджем Макговерном (демократ, штат Южная Дакота), и до сего времени не опровергавшегося заявления Ле Дык Тхо, ханойского члена политбюро, не осталось камня на камне».
Незадачливый горе-корреспондент «Вашингтон пост» Джонатан Рэндал месяцами сообщал противоположное на основе инсинуаций, усердно распространяемых северными вьетнамцами. Рэндал призывал вместе с северовьетнамским пресс-секретарем после пленарного заседания 16 сентября:
«Вы знаете меня почти три года. Разве вы не понимаете, почему мы больше ничего не понимаем, и вы не понимаете тот сумбур, который творится в наших головах? Или все совершенно туманно, или я дурак. …То, что вы сказали сегодня, противоречит не только значению, но, может быть, даже буквальному смыслу того, что мы понимали и передавали. Я чувствую себя идиотом».
Я знал, как себя чувствовал Рэндал. Мы оказались на одних и тех же американских горках.
Очередное подтверждение со стороны Суан Тхюи жесткой переговорной программы Ханоя на удивление слабо повлияло на наши внутренние дебаты. Даже такая лояльная личность, как сенатор Генри М. Джексон, 10 сентября настаивал на прекращении помощи Вьетнаму до тех пор, пока Нгуен Ван Тхиеу не сделает так, чтобы были проведены выборы с участием нескольких кандидатов. «Нью-Йорк таймс» 18 сентября сурово осудила Никсона за заявление о том, что мы останемся до тех пор, пока Сайгон не будет в состоянии защищать себя самостоятельно от попытки поглощения со стороны коммунистов. Даже «Чикаго трибюн» 20 сентября напечатала колонку за подписью Фрэнка Старра, требовавшего от нас покинуть Вьетнам немедленно. Американские бомбардировки Северного Вьетнама, – предпринятые частично как реакция на нападения на разведывательные самолеты, а по большей части для демонстрации Ханою того факта, что прекращение переговоров не проходит даром, – вызвали всплеск редакционного гнева. 30 сентября сенат проголосовал за новый вариант поправки Мэнсфилда, сделав национальной политикой вывод всех войск США в течение полугода, при одном только условии, которым стало возвращение наших пленных. Она получила повсеместное одобрение. Ханой, как это ни парадоксально, продемонстрировал больше доверия вьетнамизации и мощи южновьетнамского сопротивления, чем нашим собственным сенаторам или авторам редакционных статей. Его настойчивое требование, чтобы мы свергли южновьетнамское правительство, выдавало неуверенность Ханоя в возможности самому достичь цели даже после нашего ухода.