[58]. «Вашингтон пост» 27 января упорно называла этот план «старой известной игрой в наперсток», а «Нью-Йорк таймс» в тот же день на короткое время отказалась от многомесячных придирок и продемонстрировала осторожную поддержку, хотя и не всех положений, но, по крайней мере, общего подхода. Многие редакционные комментарии придерживались такой же линии.
В течение недели многие из критиков вновь вернулись к той же песне. В очередной раз тупик – то, что Ханой отверг наши предложения, – приписали полностью в вину администрации. Но на этот раз критика продемонстрировала, что мы выиграли психологическую битву. Единственной альтернативой, которую могли бы предложить критики, был односторонний вывод, увязанный только с освобождением пленных (уже отвергнутый Ханоем), и свержение южновьетнамского правительства. Сенатор Маски ответил в выступлении 2 февраля очередным усилением нажима: «Соединенным Штатам следует прекратить всяческую помощь Нгуен Ван Тхиеу, даже после нашего одностороннего вывода, до тех пор, пока он не достигнет урегулирования с коммунистами». (Это было предложение типа «я выигрываю в любом случае»: поскольку единственным условием, доступным со стороны Ханоя, был призыв к его свержению, то Тхиеу получал выбор между казнью и самоубийством.) Эта программа стала новой платформой антивоенных протестов и передовиц. Однако база поддержки оппозиции сужалась. Война была глубоко непопулярна. И все же казалось совершенно ясно, что каким бы усталым ни было общество, оно не было готово присоединиться к противнику для нанесения поражения союзнику. Для большей части американцев история наших длительных и энергичных переговоров теперь была очевидна, как и тот факт, что именно Ханой постоянно ставит палки в дело урегулирования, выдвигая свои непомерные и наглые требования.
После речи Никсона я не мог больше покинуть Вашингтон надолго без пристального внимания и вопросов со стороны прессы. В силу этого все последующие встречи объявлялись Белым домом, когда я был в Париже и уже участвовал в переговорах. В этом были свои преимущества. Общественности постоянно напоминалось о том, что переговоры продолжаются, а оппозиции – что возможны радикальные изменения.
Мы направили текст речи президента в Москву и Пекин с еще одним выразительным предупреждением о том, что мы сильно отреагируем на новое наступление. Брежнев ответил в успокоительной форме, сказав, что, по его мнению, мир по-прежнему возможен. Пекин, несомненно, уязвленный обвинениями со стороны Ханоя, как сообщал мне об этом Добрынин, дал раздраженный ответ 30 января, обвинив нас – вполне заслуженно – в стремлении втянуть Китай в это дело. Мы ответили резко. Обмен колкостями не повлиял на пекинскую встречу на высшем уровне три недели спустя.
Что же касается северных вьетнамцев, нам показалось, что они были сбиты с толку. Это было новое в нашем опыте общения с ними. Второй раз за полгода мы переиграли их (первым разом была моя поездка в Пекин). 31 января они ответили в Париже, опубликовав информацию о своей части контактов, включая мирный план из девяти пунктов, который Ле Дык Тхо представил мне 26 июня 1971 года[59]. Представитель Ханоя Нгуен Тхань Ле сопоставил мирные планы обеих сторон, несоответствие которых друг другу, по его словам, было «основополагающим – как ночь и день». Нгуен Тхань Ле утверждал, что Ханой всегда хотел сделать существо переговоров достоянием общественности, но воздерживался, «как этого хотела сторона США». И все-таки в попытке «переложить на сторону ДРВ ответственность за тупик на переговорах», по его словам, Соединенные Штаты «нарушили свои обязательства и создали серьезные препятствия для переговоров».
Было совершенно очевидно, что Ханой чувствовал, что он предлагает некую кашу-размазню и что он вынужден обороняться, потому что вскоре после этого – 2 февраля – опубликовал «разработку» из двух пунктов своего предложения из девяти пунктов. То был слегка переработанный вариант старого плана. Ханой теперь открыто соглашался с тем, что наши пленные должны быть освобождены к дате нашего последнего вывода войск. Но это было увязано с политической программой, призывавшей к немедленной отставке Нгуен Ван Тхиеу, вкупе с демонтажом «машины подавления», что означало полицию, армию и программу умиротворения. Настолько ослабленное оставшееся южновьетнамское правительство должно было вести переговоры с полностью вооруженными коммунистами по созданию коалиционного правительства, содержащего знакомую трехстороннюю структуру. В этой ситуации даже самые отъявленные группы борцов за мир не могли найти большую подпитку в таких предложениях. И это было не случайно. После завершения переговоров год спустя Ле Дык Тхо в откровенном приступе цинизма объяснял, что «разработка» из двух пунктов ничего не разрабатывала; ее выдвинули просто для того, чтобы продемонстрировать некоторую «новизну» в северовьетнамской позиции, которая могла бы предстать в виде ответа на наши предложения.
Согласно любым нормальным стандартам, наша вьетнамская политика в начале 1972 года имела значительный успех. Мы вывели свыше 410 тысяч войск, улучшив при этом военное положение нашего союзника. Мы изолировали Ханой на дипломатическом фронте от его главных источников поддержки. У себя в стране мы выдержали самое жесткое наступление на политику правительства в этом столетии. Мы проделали все это, одновременно выполняя наши глобальные обязанности, отстаивая принцип, состоящий в том, что мы не бросаем своих союзников и не передаем дружественный нам народ под гнет репрессий. Я продолжаю считать, что те инициативы в отношении Пекина и Москвы были бы невозможны, если бы мы потерпели крах во Вьетнаме. Обе столицы воспринимали нас всерьез только тогда, когда мы были в силе. И мы показали нашему народу, что даже в разгар вызывающей глубокие разногласия войны Америка может принимать крупные конструктивные инициативы.
Но ничто из этого не имело бы никакого значения, если бы неизбежное военное наступление коммунистов в 1972 году подавило бы южных вьетнамцев. Но во внутреннем плане мы занимали прочные позиции и могли предпринять силовые действия в защиту Южного Вьетнама. Если бы мы смогли выдержать наступление коммунистов, президент мог бы отправляться в Пекин и Москву с надеждой на то, что мы можем начать созидание нового международного порядка.
Часть вторая1972 год. От войны к миру
VПоездка Никсона в Китай
В третью годовщину дня инаугурации Никсона у нас был самый разгар планирования события, которое никто не мог бы даже себе и представить в 1969 году: визит президента Соединенных Штатов Америки в Пекин. У нас были надежды на прогресс и в других областях в начале 1972 года – в отношениях с Советским Союзом, например, и в нацеленных на окончание войны во Вьетнаме переговорах, – но китайская встреча на высшем уровне была нашей ближайшей задачей.
Китай был важен для нас, потому что он был крупным государством; Чжоу Эньлай был, несомненно, прав в своих постоянных выражениях протеста по поводу того, что его страна является сверхдержавой. Фактически, если бы Китай был сильнее, он не стремился бы к улучшению отношений с нами с такой же целеустремленностью. Пекин нуждался в нас, чтобы мы смогли помочь ему избавиться от изоляции и в качестве противовеса потенциально смертельной угрозе вдоль его северных границ. Нам был нужен Китай для того, чтобы усилить гибкость нашей дипломатии. Ушли те времена, когда мы позволяли себе роскошь выбора момента нашего участия в мировых делах. Мы постоянно были во что-то вовлечены – но не в таком физическом или моральном состоянии превосходства, как раньше. Мы должны были принимать во внимание другие силовые центры и стремиться к равновесию среди них. Инициатива в отношении Китая также восстанавливала перспективу нашей национальной политики. Она низводила Индокитай до соответствующего уровня – маленького полуострова на крупном континенте. Его драма облегчала боль американского народа, которая неизбежно сопровождала бы наш уход из Юго-Восточной Азии. И она вносила некий баланс в восприятия наших друзей во всем мире.
В начале нового года американская техническая команда прибыла в Пекин. Ее возглавлял бригадный генерал Александр Хэйг, мой заместитель, роль которого состояла в том, чтобы попытаться установить хоть какие-то пределы для полета фантазии членов передовой группы. Холдеман и Никсон решили применить в Китае свои принципы технологии связей с общественностью. Они никогда не уставали объяснять непосвященным, что печатный журнализм, то есть газетно-журнальный, имеет минимальное общественное воздействие, но что телевидение может менять восприятие в течение нескольких минут. Более того, они считали, что больше страдают от пишущих журналистов, чем авторов телевизионных передач; поездка в Пекин стала бы большой возможностью поквитаться, отдав предпочтение телевизионщикам в сравнении с пишущим контингентом. Решение стало хорошим стимулом для руководства телеканалов. Поскольку учитывалось количество часов, в течение которых каналы могли работать, число телевизионных корреспондентов и технических работников, требуемых даже для полного освещения события, было ограниченным. А поскольку специалисты по связи с общественностью Белого дома запросили большее число представителей СМИ, по сравнению с представителями телеканалов, чем могли использовать, значительное число работников высшего эшелона, которые не были близко задействованы в репортерской работе почти целое десятилетие, получили возможность бесплатно съездить в Китай, в то время как некоторые газеты были исключены вообще.
С точки зрения телевидения Китай предоставлял дополнительное удобство страны с 13-часовой разницей по сравнению с нами: утренние события могли достигать Америки в самое удобное время по вечерам, а вечерние новости можно было передавать по телевидению вживую по утрам – при одном только условии, что наши хозяева пойдут на сотрудничество с нами. Таким образом, перед передовой группой стояла задача довести чудеса американских связей с общественностью до сознания китайских официальных правящих кругов, которые только-только выжили в «культурной революции». К счастью для нас, у китайцев были проверенные временем способы противостояния варварским вторжениям. Как только они поняли, что имели в виду люди из нашей передовой группы, ветераны Великого похода сразу же уяснили пользу от возможности быть представленными на американском телевидении американским президентом и, таким образом, оказаться мгновенно признанными. Они с охотой согласились с концепцией Холдемана. Тот факт, что не было средств телепередачи напрямую из Пекина в Соединенные Штаты, оказался всего лишь временной проблемой, решенной наземной станцией для передачи картинок через спутник. Верные изречению Мао об опоре на собственные силы, китайцы закупили наземную станцию, отказавшись от предложения телеканалов построить ее за их счет.