17 февраля президент стоял у вертолета на лужайке Белого дома после краткой прощальной встречи с руководителями конгресса. На этот раз Никсон избежал пессимизма. Он говорил просто о множестве посланий с пожеланиями ему всего доброго. Он надеялся, что будущее отметит его поездку записью, которая была выведена на металлической пластине, оставленной астронавтами «Аполлона-11» на Луне: «Мы прибыли с миром во имя всего человечества».
Первой остановкой Никсона стали Гавайи, где он остановился на базе сухопутных войск, чтобы избежать критики за показную роскошь, и пожалел, как только увидел спартанскую обстановку. Выдержать жилищные условия коменданта базы ВВС на Азорских островах, а теперь на Гавайях представлялось демонстрацией большой патриотической жертвы. Во время поездки я извлек выгоду из инструкций Холдемана о том, как добиться того, чтобы телевидение снимало Никсона самым удачным образом. Циглер был в состоянии повышенного волнения, поскольку ему сказали, что он не сможет выступать на брифингах по вопросам по существу в Пекине, и он уже с ужасом ждал перспективы столкновения с мучителями из числа журналистов, которых будут поджимать сроки выхода материала. На протяжении всей поездки Никсон колебался между беспокойством по поводу того, что его в целом компетентный аппарат не примет во внимание все тонкости пиара, и серьезной, поистине самоотверженной подготовкой к его пребыванию в Китае. Прочитав все информационные бюллетени, он забросал меня разными вопросами во время долгих часов полета в самолете.
В 9.00 утра в понедельник 21 февраля мы прибыли в Шанхай для короткой остановки, чтобы принять на борт китайских авиационных штурманов. Единственным отличием по сравнению с моими предыдущими поездками был одинокий американский флаг, развевающийся теперь на одном из флагштоков перед современным аэровокзалом. Во время неоднократных визитов в этот аэропорт я никогда не видел признаков каких-либо других пассажиров или прилетающих и улетающих самолетов. Никсона приветствовал Цяо Гуаньхуа, строго говоря, заместитель министра иностранных дел, но фактически являвшийся ключевой фигурой в Министерстве иностранных дел. О нем говорили как об одном из ближайших коллег Чжоу Эньлая, вполне убедительная гипотеза, поскольку этот производящий впечатление человек был уменьшенной копией обаяния, эрудиции и ума Чжоу Эньлая. Присутствовали также два знакомых лица по моим предыдущим поездкам: Чжан Вэньцзинь (заведующий американским отделом) и Ван Хайжун (заместитель заведующего протокольным отделом и якобы имеющая родственные отношения с Мао Цзэдуном), которые сопровождали меня из Пакистана в июле 1971 года. Верные китайской традиции о том, что гости из числа варваров, должно быть, умирают с голоду, китайцы соорудили роскошный завтрак в рекордное время – приведя в смятение сотрудников Белого дома, которые знали, что это вызовет прессинг со стороны Никсона с требованием ускорить обслуживание на Пенсильвания-авеню. Мы прибыли в Пекин в 11.30, то есть в 22.30 вечера субботы стандартного восточного времени – самого лучшего эфирного времени на телевидении.
Этот исторический момент прибытия прошел так, как и было запланировано. Никсон и Холдеман решили, что президент должен быть один, когда телевизионные камеры снимают его первую встречу с Чжоу Эньлаем. Никсон прочитал мой отчет об июльском визите и обиде Чжоу на то, что Даллес унизил его, отказавшись пожать ему руку в 1954 году. Президент был полон решимости, чтобы ни один другой американец не отвлекал внимание телезрителя, когда он исправлял то неуважительное отношение. Роджерс и я должны были стоять в самолете до завершения рукопожатия. Нам было указано по этому поводу, по крайней мере, с десяток раз до нашего прибытия в Пекин. Мы никак не могли не понять этого. Но Холдеман ничего не оставлял на волю случая. Когда время подошло, крепкий помощник заблокировал проход в президентском самолете. Наши ошеломленные китайские хозяева, должно быть, спрашивали себя, что же случилось с остальными членами официальной делегации, которые обычно по одному спускались по трапу следом за президентом. Мы все появились, как по волшебству – через какой-то момент после того, как историческое рукопожатие Никсон – Чжоу состоялось в великолепном одиночестве.
Мы стояли на продуваемой ветрами взлетно-посадочной полосе, нас приветствовал строй почетного караула, хрупкая и утонченная фигура Чжоу Эньлая и группа китайских видных деятелей в одинаковых куртках в стиле Мао без какого-то видимого различия, хотя, разумеется, они выстроились в точном порядке своего политического положения. Прием был до высшей степени упрощенным. За исключением почетного караула из 350 человек, – вероятно, по своей строгой дисциплине производящих самое большое впечатление из всех, которые я видел во время президентских поездок, – он был настолько строгим, что производил впечатление некоторого аскетизма. Сама эта суровость отражала истину, состоящую в том, что только крайняя нужда смогла свести вместе страны, отношения между которыми в других областях не предполагают радостной церемонии, обычно ассоциирующейся с государственными визитами.
Нам ничем не дали понять, что запланирован какой-то вид встречи со стороны общественности. Когда наш автомобильный кортеж мчался к центру города, еще имелась какая-то шальная надежда, прошуршавшая по рации Холдемана Циглеру, по поводу того, что, возможно, настоящая церемония встречи с участием фотогеничных китайских масс может ожидать нас на площади Тяньаньмэнь. Надежда оказалась напрасной. Вездесущие толпы китайцев сдерживались в боковых улицах, пока наш кортеж промчался через площадь, огромную в своей пустоте, мимо красных стен Запретного города с одной стороны, приземистого здания Всекитайского собрания народных представителей – с другой; мимо огромных портретов Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина (несомненно, один из последних портретов Сталина, которые демонстрировались где-либо в мире), прямиком в особняки государственной резиденции для иностранных гостей Дяоюйтай, расположенные вокруг озера императорской рыбалки Юйюаньтай.
Нас разместили в двух особняках, президент и большая часть его аппарата (включая меня) в том, что покрупнее, государственного секретаря и сопровождающих его лиц в небольшом особняке (в нескольких сотнях метров в сторону), который я использовал во время моих предыдущих поездок. В каждом были свои столовые, что сводило к минимуму случайные контакты между двумя американскими бюрократическими службами. Китайцы отлично понимали странности системы сдержек и противовесов внутри исполнительной ветви власти и воссоздали физическую пропасть между Белым домом и «районом туманов» в центре Пекина[60].
Таким образом, Никсон впервые столкнулся с китайским стилем дипломатии. Советы имеют тенденцию казаться бесцеремонными, китайцы – втирающимися в доверие. Советы настаивают на своей прерогативе как великая держава. Китайцы свои претензии построили на основе универсальных принципов и демонстрации уверенности в том, что попытки поставить вопрос о мощи государства представляются несущественными. Советы предлагают свою добрую волю как приз за успех переговоров. Китайцы используют дружбу в качестве удерживающего приспособления еще до начала переговоров; превратив партнера по переговорам в друга, по крайней мере, показав видимость дружбы, тонкое ограничение устанавливается на претензии, которые этот партнер может выдвинуть. Советские представители, населяющие страну, в которую часто вторгались и которая сама совсем недавно стала расширять свое влияние, преимущественно силой оружия, настолько сомневаются в своих моральных убеждениях, что не в состоянии признавать возможность ошибки со своей стороны. Они уходят от непогрешимой догмы к неизменным позициям (как бы часто они их ни корректировали). Китайцы, которые в культурном плане занимали господствующие позиции в своей части мира на протяжении тысячелетия, могут даже использовать самокритику как своего рода инструмент. Гостя просят о совете – жест смиренности, вызывающий симпатию и поддержку. Такой стиль поведения также служит обнародованию ценностей и целей гостя; он тем самым оказывается заангажированным, поскольку китайцы позже могут (и часто это делают) сослаться на его собственные рекомендации. Советские представители при всем их неистовом поведении и периодическом проявлении двойных стандартов оставляют впечатление чрезвычайной психологической незащищенности. Китайцы подчеркивают, потому что они в нее верят, уникальность китайских ценностей. Отсюда они передают ауру стойкости по отношению к давлению; действительно, они упреждают давление, настаивая на том, что принципиальные вопросы не подлежат обсуждению.
При создании такого рода отношений китайские дипломаты, по крайней мере, в своих контактах с нами, оказались весьма и весьма надежными. Они никогда не опускались до мелочного маневрирования; они не торговались; они быстро достигали решающего момента, объясняя его вполне разумно и отстаивая весьма упорно. Они придерживались смысла и духа начатого ими дела. Как любил говорить Чжоу Эньлай: «Наше слово имеет значение». Каждый визит в Китай был как тщательно отрепетированный спектакль, в котором ничего не было случайным и, тем не менее, он выглядел непринужденно-спонтанным. Китайцы помнили каждую беседу, начиная от официального лица самого низкого ранга и кончая самым высокопоставленным государственным деятелем. Каждая фраза, произнесенная китайцем, была частью головоломки, даже если наш разум, воспринимающий все в буквальном смысле, не понимал замысел. (Позже Уинстон Лорд и я стали в этом деле большими знатоками.) В ходе моих десяти визитов в Китай все было так, как будто мы были заняты одной бесконечной беседой с неким организмом, который помнил все и которым руководил явно один-единственный разум. Это придавало контактам будоражащий и слегка зловещий характер. Это порождало какое-то сочетание благоговения и чувства бессилия перед такого рода дисциплиной и самоотверженностью – обычных при контактах иностранцев с китайской культурой.