Так оно и было во время визита Никсона. К тому времени, когда подали чай, все присутствовавшие были уверены, – что они допущены в святая святых, самый закрытый клуб, хотя еще предстоял единственный основной разговор.
Ждать этот разговор долго не пришлось. Мы уже почти заканчивали роскошный обед, когда в 14.30 мне сказали, что Чжоу Эньлай хочет срочно видеть меня в гостиной комнате. Без всяких обычных подтруниваний он сказал: «Председатель Мао хотел бы встретиться с президентом». Я спросил, могу ли взять с собой Уинстона Лорда. Чжоу не возражал и был до необычайности настойчив: «Поскольку председатель приглашает его, он хочет встретиться с ним очень скоро». Я решил действовать без эмоций и спросил Чжоу, будет ли он зачитывать свой тост на вечернем банкете или будет говорить экспромтом; он дал понять, что будет его зачитывать. Я поинтересовался, каким должен быть наш ответный тост: размытым или твердым, чтобы соответствовать его настроению. Слегка нетерпеливо Чжоу предложил, что он направит мне свой текст заблаговременно. В конце концов я сказал, что пойду за Никсоном.
Итак, президент и я отправились в китайском автомобиле в императорский город на первую встречу с одной из колоссальных фигур современной истории. Лорд был с нами в качестве записывающего. Его присутствие не афишировалось, чтобы не сыпать соль на раны Государственного департамента, который оказался лишенным своего представителя на всех встречах с Мао. Никсон сказал мне за пять дней до этого, что он хочет, чтобы Роджерс и помощник государственного секретаря Маршалл Грин были заняты чем-либо другим, а он мог бы обсуждать чувствительные дела с Мао и Чжоу. И китайцы не приглашали Роджерса на эту встречу, вероятно, из-за замечаний, которые Госдеп сделал относительно «неурегулированного» юридического статуса Тайваня в прошедшем году. И все же я бы настаивал на том, чтобы и Роджерс присутствовал, и если бы я это сделал, то ни Никсон, ни китайцы не стали бы артачиться. Это входит в прерогативу, а на самом деле даже в обязанность советника по национальной безопасности обжаловать президентское решение, которое он считает неразумным. Я этого не сделал. Нарушение было не таким уж неопровержимым с технической точки зрения, но в основе своей недостойным. Государственный секретарь не должен был бы быть исключен из этой исторической встречи.
Мао Цзэдун, правитель, жизнь которого была посвящена ниспровержению ценностей, структур и внешнего облика традиционного Китая, фактически жил в Императорском городе, так же уединенно и даже таинственно, как и императоры, которых он презирал. Никто никогда не имел запланированных встреч; кого-то допускали к аудиенции, а не приглашали к представителю государственной власти. Я встречался с Мао пять раз. Каждый раз Мао выражал интерес к встрече с моей женой Нэнси. Тот факт, что она занималась покупками, не составлял никакого препятствия для наших хозяев. Ее вытаскивал из магазина сотрудник протокольного отдела, который, как представляется, знал точно, где она была, и привозил на аудиенцию к Мао, в то время как сопровождавший ее офицер безопасности Государственного департамента, теперь лишенный своей подопечной, давал выход своей тревоге о похищении в центре Пекина хозяину лавки, который не говорил по-английски.
Мы подъехали к резиденции Мао через красные ворота, у которых два солдата Народно-освободительной армии равнодушно наблюдали за движением транспорта по широкой дороге, проходящей по оси восток-запад и прорубленной через бывшую городскую стену. После пересечения окрашенных в ярко-красный цвет стен мы проехали по дороге, вдоль которой по обе стороны выстроились в ряд ничем не примечательные фасады; нельзя было сказать, что за здания стояли во дворах за этими невзрачными сооружениями. Примерно через полтора-два километра жилые сооружения закончились, и дорога следовала вдоль озера с одной стороны и лесных зарослей – с другой. Дом Мао стоял в одиночестве; он был прост и не производил особенного впечатления; по сути мог бы принадлежать мелкому чиновнику. Не видно было каких-то особенных мер безопасности. Автомобиль подъехал прямо к главному входу, над которым нависал козырек. Мы вошли через небольшую гостиную, которая выходила в широкий коридор; во время, по крайней мере, двух моих посещений там стоял стол для пинг-понга.
Кабинет Мао, комната средних размеров, был по другую сторону коридора. Рукописи лежали на полках вдоль всех стен; книги лежали по всему столу и на полу; все выглядело как убежище ученого, а не как комната для приемов всесильного лидера самой многонаселенной страны мира. Во время моих первых нескольких визитов простая деревянная кровать стояла в одном углу. Позже она исчезла. Первое, что бросилось нам в глаза, был полукруг из мягких кресел, все были в чехлах из коричневатой ткани, будто домовитая семья среднего класса хотела сберечь обивку, которая была слишком дорогой, чтобы ее менять. Между каждой парой кресел стоял накрытый белой салфеткой V-образный кофейный столик, составляющий угол с подлокотниками соседних кресел. Столы рядом с Мао, уставленные в основном книгами, имели достаточно места, чтобы на них уместилась неизменная чашка жасминового чая. Два торшера с необычайно большими абажурами стояли за креслами; перед Мао, справа от него стояла плевательница. Когда человек входил в комнату, Мао вставал с одного из кресел. Во время последних двух визитов ему была нужна помощь двух помощников, но он всегда так встречал своих гостей.
Обычно трудно бывает сказать при встрече со знаменитым и влиятельным руководителем, до какой степени впечатляет сама его личность или приводит в трепет один только его статус и репутация. В случае с Мао не может быть никаких сомнений. Если не считать неожиданности с приглашением, то никаких церемоний не происходило. Процедуры внутри помещения были так же просты, что и снаружи. Мао просто стоял там, в окружении книг, высокий и крепко сложенный для китайца. Он приветствовал гостя улыбкой, пронизывающей и слегка насмешливой, предупреждая своим внешним видом, что нет смысла пытаться обмануть этого специалиста по слабостям и двуличию человека. Я не встречал никого, за исключением, может быть, Шарля де Голля, кто источал бы такую мощную концентрированную власть. Его поставила там стоявшая рядом с ним помощница, чтобы помогать ему стоять прямо (во время моих последних визитов, чтобы приподнимать его); он доминировал в комнате – не этакой пышностью, которая в некоторых государствах придает какую-то степень величия их руководителям, а излучая в почти неосязаемой форме всеподавляющее стремление доминировать.
Само присутствие Мао свидетельствовало о волевом поступке. Его история была невероятной сагой крестьянского сына из Южного Китая, который поставил цель завоевать Поднебесную, привлек на свою сторону последователей, повел их в Великий поход на 10 тысяч километров, который пережило меньше трети участников. И с совершенно незнакомой территории он сражался сперва с японцами, а затем с гоминьдановским правительством, вплоть до того времени, когда в итоге сам же воцарился в Императорском городе, что свидетельствовало о том, что вечный Китай выжил даже среди революции, которая проповедовала уничтожение всех установленных форм. Не было никаких внешних атрибутов, свидетельствовавших бы об ощущении власти, которое он излучал. Мои дети говорят о «вибрациях» популярных исполнителей, к которым, должен признаться, я был полностью не подвластен. Но Мао испускал вибрации силы, власти и воли. В его присутствии даже Чжоу казался второстепенной фигурой, хотя какая-то доля такого впечатления, несомненно, была специально запланирована. Чжоу был слишком умен, чтобы не понимать, что позиция второго человека в Китае опасна, что человек всегда находился на грани самоубийства. Ни один из его предшественников не выжил[61].
Влияние Мао было тем более впечатляющим, потому что оно так не сочеталось с его физическим состоянием. До нашей первой встречи он уже пережил целую серию обездвиживающих инсультов. Передвигаться он мог с трудом, говорил, прилагая значительные усилия. Слова, казалось, будто с большой неохотой покидали его массивное лицо; они срывались с голосовых связок какими-то рывками, каждое из них словно требовало очередного физического напряжения, чтобы можно было набрать достаточно сил и выдать очередную порцию язвительных заявлений. Позже, после того как здоровье Мао ухудшилось еще больше, это усилие стало настолько очевидным, что было болезненно даже наблюдать за ним. Во время моей последней секретной встречи с ним в октябре 1975 года, а также и во время визита президента Форда в декабре 1975 года, Мао едва мог говорить; он хрипел какие-то общие звуки, которые Нэнси Тан, Ван Хайжун и еще одна помощница записывали, посовещавшись друг с другом, а потом показывали ему, чтобы быть уверенными в том, что они поняли его, перед тем, как осуществить перевод. И, тем не менее, даже тогда, перед призраком смерти, мысли Мао были здравыми и язвительными.
Мао в отличие от всех других политических лидеров, которых я когда-либо знал, никогда не вел монологи сам с собою. И не для него были заготовленные заранее моменты, которые большинство государственных деятелей использует, либо, казалось бы, экспромтом, либо заучив на память. Смысл его высказываний возникал из сократовских диалогов[62], которые он направлял с большой легкостью и обманчивой обыденностью. Он заключал свои наблюдения в легкую беседу и в фальшивые шутки, подталкивая своего собеседника в ситуации, в которых он высказывал свои соображения, бывшие временами философскими, а временами саркастическими. Совокупный эффект оказывался таков, что его ключевые положения были обернутыми во множество косвенных фраз, которые передавали смысл, но не связывали обязательствами. Туманные фразы Мао оставляли тени на стенах; они отражали реальность, но не включали ее в себя. Они определяли направление, не определяя маршрут действия. Мао излагал изречения. Они становились неким сюрпризом для слушающего, создавая атмосферу, одновременно и путающую, и угрожающую. Все выглядело так, как будто имеешь дело с личностью из другого мира, которая порой приподнимала уголок покрова, прикрывающего будущее, позволяя взглянуть мельком в него, но никогда не открывая всего, что только он один и мог видеть.