онии и Западной Европы. У Америки не было территориальных планов в Азии, и он был убежден в том, что Китай не имел таковых в отношении нас. Таким образом, имели место основы отношений сотрудничества. Наша дружба и союз с Японией в интересах Китая, как отметил Никсон, поскольку они были гарантией того, что мы будем главным фактором в западной части Тихого океана для противовеса замыслам других, и удержим Японию от выхода на путь милитаристского национализма. Именно по этой причине наше присутствие на Филиппинах и даже в Южной Корее вносило вклад в безопасность Китая за счет поддержания баланса сил в близких к Китаю районах. Никсон подвел итог наших усилий, направленных на достижение урегулирования во Вьетнаме путем переговоров. Мы не станем навязывать никакого политического решения Вьетнаму, как этого добивается Ханой. Если бы мы так поступили, ни одна страна никогда не стала бы доверять нам вновь, – подразумевая, что наша надежность имеет значение так же и с точки зрения проблем китайской безопасности. Никсон предупредил, что мы будем остро реагировать, если Ханой начнет еще одно крупное наступление в 1972 году.
В том, что касалось Тайваня, Никсон детально проработал некоторые основополагающие принципы, с которыми я уже в предварительном порядке знакомил Чжоу Эньлая: что мы не станем поддерживать решение на основе «двух Китаев», или «одного Китая и одного Тайваня», и не будем поддерживать другие страны в намерении заменить нашу военную позицию на острове. Никсон выразил надежду на завершение процесса «нормализации» во время его второго срока. Он не излагал наши условия для этого, но не оставил сомнений в том, что будет настаивать на мирном решении. И он дал ясно понять, что вывод наших войск будет зависеть от состояния напряженности в этом регионе. Никсон неоднократно подтверждал, что не может делать каких-либо «секретных сделок» по Тайваню. И он таковых не заключал.
Чжоу Эньлай, как всегда, сидел бесстрастно во время выступлений Никсона и был точным и остроумным во время собственных. Он не оставил никаких сомнений по поводу того, что опасается советского экспансионизма больше всего. Южная Азия была в этом плане самым недавним примером, хотя индийские империалистические замыслы разрабатывались даже задолго до того, как Советский Союз расшевелил огонь этого конфликта. Главная проблема, как ее увидел Чжоу, заключалась в поддержании мирового баланса сил. Он рассматривал отчуждение между Соединенными Штатами и новым Китаем как завершившееся. Предстояла задача совместного сопротивления гегемонистским устремлениям.
Отношение Чжоу к Вьетнаму было шедевром уклончивости. Он дал отповедь Никсону больше с печалью, чем с гневом. Он продемонстрировал «симпатию» к северным вьетнамцам и не предположил общности интересов. Он вывел обязательство поддерживать Ханой не из идеологической солидарности, еще меньше исходя из совпадающих национальных интересов, а из исторического долга перед Вьетнамом из имперского прошлого Китая. Китай не захотел высказываться по поводу продолжающихся переговоров. Он подтвердил, что разногласия между Китаем и Соединенными Штатами будут решаться мирным путем. Мы трактовали это как означающее то, что Китай не вторгнется военными силами во Вьетнам, что Северный Вьетнам не представляет собой продолжение китайской политики и что Чжоу Эньлай относился к Вьетнаму, по большому счету, в контексте долгосрочных советских устремлений в Юго-Восточной Азии. Его главный аргумент в пользу скорейшего окончания войны состоял в том, что она затягивала Соединенные Штаты и отвлекала наши силы от более важных частей земного шара. Чжоу подверг критике нашу позицию на переговорах в весьма легкой форме. Он потребовал нашего вывода войск из Вьетнама; он никогда на самом деле не настаивал на политической программе Ханоя – и наших критиков тоже – создания коалиционного правительства и свержения Нгуен Ван Тхиеу.
Касаемо Тайваня, Чжоу Эньлай постоянно подчеркивал китайское намерение «освободить» Тайвань мирным путем, хотя он продолжал настаивать на том, что этот процесс является внутренним делом Китая. Огромное впечатление, оставленное Чжоу Эньлаем, равно как и Мао Цзэдуном, состояло в том, что сохраняющиеся расхождения по Тайваню носили второстепенный характер в отношении нашей главной общей озабоченности в связи с международным балансом сил. Различиям во взглядах на Тайвань не будет позволено нарушить новые отношения, которые формировались и развивались так драматично и которые опирались на геополитические интересы. Главная тема никсоновской поездки – и шанхайского коммюнике – заключалась в том, чтобы отложить вопрос о Тайване на будущее, дать возможность двум странам преодолеть 20-летнюю пропасть и проводить параллельную политику там, где их интересы совпадали.
Такова в общих чертах была суть многих бесед, проведенных, особенно с китайской стороны, с чрезвычайной обтекаемостью и тонкой нюансировкой. Не было сделано взаимных обязательств, даже попытки определить какое-то скоординированное действие. Создавался странный вид партнерства, тем более эффективного, что оно никогда не было формально закреплено документами. Оно началось во время моей секретной поездки в июле и продолжалось во время моего промежуточного визита в октябре. Оно достигло кульминации и было узаконено, благодаря умелому и лаконичному представлению Никсона в Китае. А затем принципы этого партнерства были доработаны во время моих шести визитов, последовавших один за другим. Две великие нации стремились к сотрудничеству не благодаря официальным контактам, а в результате гармонизации своих соответствующих пониманий международных вопросов и своих интересов во взаимной связи с ними. Сотрудничество, таким образом, стало психологической, а не просто юридической, потребностью.
Именно по этой причине Чжоу Эньлай провел почти все свое время с Никсоном в дискуссиях совсем не по вопросу о коммюнике (который возник только вкратце и косвенно) и не по оперативным решениям. В центре дискуссий – во время визита Никсона, как и во время моих собственных контактов с Мао Цзэдуном, или с Чжоу Эньлаем, или с Дэн Сяопином, или, китайскими послами – были требования баланса сил, международный порядок и долгосрочные тенденции мировой политики. Обе стороны понимали, что, если они согласятся по этим элементам, стратегия параллельных действий пойдет естественным путем. Если нет, тактические решения, принятые в индивидуальном порядке, окажутся непрочными и бесполезными.
На самом деле наши восприятия становились все более совпадающими. И все-таки параллельная стратегия требовала какого-то материального воплощения. Коммюнике по завершении визита стало бы неким символом для мира и наших двух народов. Оно также стало бы руководством для двух бюрократических аппаратов (которые пока не имели доступа ко всем обменам) в новом направлении политики. Оно, таким образом, стало бы краеугольным камнем взаимоотношений между двумя странами, дипломатические отношения между которыми оставались бы нестандартными до тех пор, пока Вашингтон продолжал официально признавать Тайбэй как место пребывания правительства всего Китая.
По многим противоречивым темам большая часть текста, как я сказал, была согласована во время моего визита в октябре, включая беспрецедентный формат констатации несовпадающих точек зрения. Эти выражения противоположных точек зрения придавали дополнительный акцент и достоверность тем делам, по которым мы были в состоянии одобрить общую позицию, особенно по противодействию «гегемонии» (новое кодовое слово для советской экспансии). Коммюнике в силу этого было менее всего подвержено ошибочному толкованию или непоследовательной разработке обеими сторонами, чем в случае с нормальным документом, в котором имелась тенденция уклоняться от констатации разногласий, как, впрочем, и общих моментов. Первое для того, чтобы создать впечатление согласия, последнее – чтобы избежать обвинений в сговоре. Оно производило более успокаивающее впечатление на соответствующих наших союзников и друзей.
Тайвань, однако, оставался острой проблемой. Во время моего октябрьского визита мы согласились, что каждая сторона, как по другим вопросам, обозначит свою собственную позицию. Пекин представил свою претензию на то, что является единственно законным правительством Китая, и свое настоятельное требование того, что Тайвань есть провинция Китая. Он заявил, что будущее Тайваня есть внутреннее дело. Для нашего собственного заявления я согласился не оспаривать точку зрения, которой придерживаются китайцы по обе стороны пролива: «Соединенные Штаты признают, что все китайцы по обе стороны Тайваньского пролива настаивают на том, что есть только один Китай, и что Тайвань является провинцией Китая. Соединенные Штаты не оспаривают эту позицию». Пекин, со своей стороны, согласился не нападать – и даже не упоминать – на наш оборонительный договор с Тайванем в этом заявлении собственной позиции, призывая к выводу американских войск. Но когда Никсон прибыл в Пекин, мы по-прежнему занимали разные позиции по поводу обстоятельств, которые следовало учитывать, исходя из согласованного заявления относительно единства Китая. Китайцы хотели, чтобы мы заявили о том, что мирное решение является нашей «надеждой», то есть что мы «надеемся» на мирное решение вопроса. Мы настаивали на утверждении этой мысли как на американской заинтересованности, а в действительности на «подтверждении вновь», подразумевая, что это неизменная приверженность. Китайцы хотели, чтобы мы безоговорочно заявили о приверженности полному выводу американских войск с Тайваня. Мы были готовы пойти не дальше описания нашего вывода как цели, и даже тогда мы настаивали на увязке его как с мирным урегулированием тайваньской проблемы, так и с ослаблением напряженности в Азии в целом.
За 20 часов мы с Цяо Гуаньхуа должны были разрешить эти спорные подходы, как во время моей секретной поездки, каждая сторона загоняла другую сторону в цейтнот для того, чтобы проверить, чья стойкость окажется больше. Решимость маскировалась чрезвычайной любезностью. Самое лучшее средство оказания давления, которое было доступно каждой стороне, заключалось в том, чтобы сделать вид, что нет никакого крайнего срока. Примирительное поведение повышало бы чувство срочности, не вызывая личного напряжения. И все-таки, в то время как давление неизбежно на любых переговорах, наши переговоры проходили с необычайным тактом. Каждая сторона старалась не выдвигать бесповоротных требований или торговаться так, будто шаг одной стороны требовал уступки от другой. По различным причинам Тайвань включал вопросы принципиального характера для обеих стран. А предполагать, что принципы имеют свою цену, могло быть оскорбительно. Именно по этой причине обе стороны вели себя так, будто мы должны были разрешить общую проблему не при помощи острой торговли, а на основе общего понимания. Мы приложили максимум усилий, чтобы объяснить наши внутренние потребности друг другу с большой откровенностью, потому что знали, что коммюнике не выдержит удара, если его готовить с помощью жульничества, или