В конечном счете, мрачные заголовки пошли на спад, особенно после заявления Никсона по прибытии в Вашингтон, в котором повторялось, что наши обязательства не пострадали. «Крисчен сайенс монитор» написала по-умному, что «то, на что президент Никсон согласился, было именно тем, что он так или иначе и делает на самом деле». До тех пор пока договор об обороне остается в силе, «ничего не изменится». «Вашингтон пост» в передовой статье от 29 февраля проанализировала шанхайское коммюнике очень грамотно и защитила Никсона от обвинений в «продаже» Тайваня – обвинений, вброшенных среди прочих собственным корреспондентом газеты. Негативные сообщения в любом случае оказались в меньшинстве в сравнении с визуальным эффектом от визита Никсона в Пекин, который почти каждая американская семья смогла отслеживать на телевизионном экране. В кои-то веки стратегия по связи с общественностью Белого дома завершилась успехом, а также сыграла и определенную дипломатическую роль. Телевизионная картинка выиграла у печатного слова; общественность просто не проявила интереса к сложным анализам документа после того, как она наблюдала зрелище, когда американского президента приветствовали в столице былого противника.
И то, что последовало потом, не оставляло никаких сомнений в реальных приоритетах обеих сторон. Несколько лет Соединенные Штаты оставались единственной страной, имевшей политические отношения с Пекином, которая не разорвала свои дипломатические связи с Тайбэем. Вновь и вновь, за годы, последовавшие после визита Никсона, китайские руководители подчеркивали нам указание Мао по поводу того, что Тайвань является второстепенной проблемой; главной общей проблемой было международное равновесие. Мы поддерживали дипломатические отношения, хотя не имели их официально; мы имели действовавший повсеместно регулярный канал тесной связи на самом высоком уровне и поддерживали более частые обмены, чем большинство западных правительств, признавших Пекин много лет ранее. После создания миссии связи в столицах каждой стороны в 1973 году (вслед за вьетнамским урегулированием) две страны даже имели де-факто посольства, занимавшиеся развитием экономических, культурных связей и обменов между людьми, которые отличают отношения между дружественными государствами. Отсутствовал только один элемент – готовность китайских руководителей фактически прибыть в Вашингтон, пока там находится посольство соперника.
Крупного расширения в торговле и обменах, в котором кое-кто видел цель, к нашему разочарованию, достичь не удалось, поскольку это играло второстепенную роль для обеих сторон. С китайской стороны нежелание в основном исходило от идеологической установки Мао и веры Срединного царства в опору на собственные силы, а не из-за отсутствия дипломатических отношений. Ни одна другая страна не проделала все лучше нас в этом плане, пока был жив Мао. В 1977 году и особенно в 1978 году новое китайское руководство стало действовать намного энергичнее в плане расширения экономических связей и обменов в области образования с Западом. Соединенные Штаты стали главным участником и немного страдали из-за отсутствия официальных дипломатических отношений до 1 января 1979 года.
Но тогда еще не было известно о такой эволюции событий, поэтому в самолете на пути обратно из Пекина царило странное ощущение двойственности. Никсон очень хорошо знал международные дела, чтобы не понять, что он добился истинного дипломатического триумфа. Но он был довольно зрелым политиком, чтобы осознавать опасность, с которой он может столкнуться в лице своих старых консервативных сторонников, если первые отчеты прессы определят настроение нации. Пэт Бьюкенен, составитель речей, считавший себя консервативной совестью Никсона, был мрачен. В лучших традициях президентского ближнего круга он обвинил вредных советников (имея в виду меня) в отходе президента от милости Господней. (Рэй Прайс, либеральная совесть, часто имел такую же тенденцию и ту же самую цель.) Никсон взвинчивал себя, не зная, что обнаружит по возвращении. Не было необходимости это делать. Картинки с президентом, работающим ради мира, тронули страну, которая устала от многих лет потрясений от безрезультатной войны. Никсона на базе ВВС Эндрюс приветствовала как триумфатора группа сенаторов и конгрессменов от обеих партий во главе с вице-президентом. Никсон воспользовался случаем, чтобы напомнить слушателям о своих достижениях, но также дать ясно понять, что он не уступил «ни одного обязательства Соединенных Штатов ни одной другой стране».
Оказавшись в своем кабинете в 22.00, я через пять минут позвонил двум ведущим консерваторам, губернатору Рональду Рейгану и сенатору Барри Голдуотеру. Оба обещали оказать поддержку, если президент не отошел от обязательств перед Тайванем, как это было сказано мной в Шанхае и президентом на базе ВВС Эндрюс. Рейган пошутил, что визит в Китай оказался великолепной пилотной передачей на телевидении и должен быть превращен в сериал.
На следующий день Никсон встретился с руководством обеих партий обеих палат конгресса, и ему была оказана мощная поддержка. Будучи в состоянии эйфории, он даже подумал, что ему, не исключено, удастся решить все свои проблемы одним махом. Когда встреча завершилась, он остановил сенатора Фулбрайта и потребовал от него прекратить открытую критику по Вьетнаму, потому что это очень щекотливый вопрос, и «струна может порваться», если будет продолжаться перебранка в связи с ним. Никсон показал пальцем на ошарашенного Фулбрайта и сказал: «Все в порядке, Билл, договорились?» Уважаемый сенатор стоял там, в недоумении, кивая (а может, качая) головой – журналист, работающий в отделе хроники из числа сотрудников, Том Корологос, сотрудник аппарата по связям с конгрессом, был не совсем точен на этот счет.
Я проинформировал прессу в бо́льших деталях, чем это было возможно в Шанхае, а также встречался в неформальной обстановке с сенатским комитетом по международным отношениям. Механизм, который сопровождает великие события, был запущен в действие. Нужно было проинформировать послов. Самой болезненной оказалась моя встреча с послом Джеймсом Шэнем с Тайваня; мы фактически не взяли ни одного обязательства, подрывавшего безопасность Тайваня, но весь процесс непременно станет мешать его статусу. Самым дотошным и любознательным визитером стал посол из Японии, который, ранее прохлопав мою секретную поездку в Пекин, не собирался на этот раз упустить возможность, чтобы раскопать какой-то новый большой секрет, если этого можно было бы добиться благодаря настойчивости и упорству.
Эту поездку все больше и больше стали рассматривать как большой успех. Пока американская общественность возлагала надежды на результаты китайского визита, Вьетнам все меньше оставался навязчивой идеей и все больше превращался в проблему, которую надо уладить. Администрация, которая революционизировала международные отношения, не могла так легко быть осуждена за то, что игнорирует самую большую озабоченность американского народа.
И вновь, между прочим, мы столкнулись с любопытным явлением, когда успех, казалось, выбил Никсона из колеи больше, чем провал. Он будто зациклился на страхе, что не получает должного доверия. Он постоянно донимал своих помощников с тем, чтобы они активизировали кампанию в прессе по пропаганде и привлечению как можно большего внимания к китайскому визиту. Он внимательно изучал прессу, так чтобы любая критика могла получить отпор. Он прочитал критические материалы неких комментаторов о том, что китайские заявления об их позиции в шанхайском коммюнике носили более агрессивный характер, чем заявления относительно нашей позиции. 9 марта на этом основании он послал мне памятную записку с просьбой дать разъяснения в прессе по поводу глубинных мыслей и анализа, лежащих в основе этого «решения» выражать нашу позицию в умеренной форме. По его словам, его предпочтение такого подхода уходит корнями в произнесенную им в Советском Союзе в 1959 году речь, которую он настоятельно рекомендовал мне прочесть в своей книге «Шесть кризисов». Хотя изначально Чжоу Эньлай предложил идею отдельных и противоположных заявлений, хотя я с Чжоу составили почти все в той части текста в октябре 1971 года, независимо от Вашингтона, и хотя Никсон узнал о подходе и содержании только после моего возвращения, он хотел, чтобы я объяснил прессе – и, полагаю, убедил самого себя в этом, – что все это придумал он:
«Вы могли бы начать с акцентирования внимания на том, что я принял решение относительно тона заявления нашей позиции по двум основным причинам. Первая, чем агрессивнее мы констатируем нашу позицию, тем агрессивнее сделались бы китайцы в констатации своей позиции. В результате представления нашей позиции в очень твердой, но не воинственной манере их позиция, хотя тоже бескомпромиссная в принципиальном плане, не была и близко так жестка по своей риторике, как бывало в случаях их прежних заявлений, которые они выдавали на протяжении многих лет…»
Я был настроен решительно в том плане, что в этом документе, в котором впервые китайские руководители, кадровые работники и в определенной степени даже китайские массы услышат изложение американской позиции, я должен был предпринять самое большое по возможности усилие, чтобы составить его в таком тоне, который не превратит его в полностью неприемлемый, когда они услышат его. К документу не было бы никакого доверия, разумеется, если бы мы выдвинули нашу позицию в более агрессивной терминологии, потому что 22 года пропаганды в духе иной крайности сделали бы невозможным для читателя коммюнике или тех, кто услышал, как его читали по радио, поверить вообще в него, будь его тон слишком суровым.
Конечно, Никсон заслуживает уважения за шанхайское коммюнике. Любой президент всегда ответственен за политику, независимо от того, кто выполняет техническую работу. Менее смелый ушел бы от констатации отдельных заявлений, когда я представил их ему по возвращении в октябре и предпочел бы более привычную манеру изложения. Этот пустячный инцидент не умаляет смелости Никсона в деле исторического открытия Китаю. Он, однако, также наглядно демонстрирует тенденцию превратить иллюзию в реальность, таящийся и запутанный поток, что вместе с хулиганскими чертами характера вначале раскололо, а позже вообще уничтожило это президентство, столь богатое достижениями во внешней политике.