То, на что Никсон намекал, Холдеман сделал очевидным. 14 марта Холдеман направил мне памятную записку, посыл которой состоял в том, что мои брифинги много времени уделяли существу дела; я бы лучше послужил президенту, если бы подчеркивал прессе и больше всего телевидению великие личные качества, благодаря которым стали возможны эти достижения. В помощь Холдеман изложил перечень примерно десяти из них. Поскольку Холдеман никогда не принимал участия в переговорах, он только мог получить всю эту информацию из одного источника. Для любого, кто знаком с процедурами Овального кабинета, эта записка вызывала в памяти знакомую сцену: Холдеман, вооруженный желтой записной книжкой, которую носил каждый сотрудник аппарата Белого дома (включая и меня), как будто часть нашей униформы, записывая в нее размышлизмы своего шефа. Некоторые из описаний Холдемана били прямо в точку; иные были весьма странными; а вся концепция и яйца выеденного не стоила. Руководителям лучше всего подчеркивать необходимость исполнения, несомненно, это именно то, что ценно для истории. Убеждение в том, что позиция Никсона менее зависела от его действий, чем от характера их реализации, было проклятьем его администрации. Оно говорило об отсутствии уверенности даже в периоды его величайших свершений. Оно придавало маниакальное качество поиску поддержки, бесконечной погоне, которая оказывалась невыполнимой. Оно делало невозможным для него вообще доверять импульсу событий. И оно заставляло его стремиться лакировать свои самые бесспорные достижения или искать подстраховку, даже сталкиваясь с самой большой по вероятности возможностью достижения успеха. В этом была психологическая суть Уотергейтского скандала.
В 1972 году я прочитал эти памятные записки с удивлением, смешанным с раздражением, поскольку был тогда в центре всех событий. Сегодня я нахожу их в какой-то мере пафосными – от одинокого человека в час высокого достижения, успокаивающего себя перечнем свершений и похвальных эпитетов, когда дело говорило само за себя. Никсон добился триумфа в самой важной цели своего визита. Руководители двух мощных наций оценили друг друга и пришли к выводу, что они могут проводить совпадающую внешнюю политику, революционизировав тем самым мировую дипломатию.
Биполярность послевоенного периода закончилась. Будут иметь место все больше требований в плане творческого подхода, долготерпения и умудренности со стороны Америки – но также появятся и новые возможности. В конце процесса возникло то, к чему мы так стремились и ради чего мы так страдали в течение четырех бурных лет: почетный мир, достигнутый путем переговоров.
VIХаной делает опасный ход: вьетнамское весеннее наступление
Четыре недели спустя после нашего возвращения из Китая долго ожидавшееся наступление во Вьетнаме, в конце концов, обрушилось на нас. 30 марта северовьетнамская артиллерия и подразделения пехоты начали скоординированные удары против южновьетнамских баз в северо-восточной провинции Куангчи. При полном нарушении всех пониманий, связанных с прекращением бомбардировок четырьмя годами ранее, три северовьетнамские дивизии устремились через демилитаризованную зону при поддержке более двух сотен танков и большого количества новых 130-миллиметровых безоткатных орудий, поставленных Советским Союзом. Свежие подразделения изготовились к вторжению в северную часть Южного Вьетнама из Лаоса вдоль дороги № 9 в противоположном направлении южновьетнамскому броску в Лаос год назад и к нападению через долину Ашау в направлении Хюэ. Имели место зловещие сосредоточения войск в Центральном нагорье, угрожающие городам Контуму и Плейку. Три северовьетнамские дивизии из Камбоджи двинулись в военный округ № 3, в который входил Сайгон. Наступление противника ожидалось там в любой момент. Больше не было и речи о том, что вьетнамский конфликт был «народной войной», партизанским восстанием на Юге. Это было вторжение северовьетнамской регулярной армии силами дивизий.
В Вашингтоне, как обычно в начале больших событий, было трудно понять точно, что происходит. Еще 31 марта (Страстная пятница) министр обороны Лэйрд доложил, что наступление противника носит крупный характер. Однако отчеты из Пентагона изначально были довольно спокойными. Генерал Абрамс, как нам было сказано, не считал, что наступление достигло критической фазы; южновьетнамские базы огневой поддержки вроде бы держались. Не было необходимости для принятия решения на высшем уровне. Два дня нападения рассматривались только как крупный зондаж противника, частично в силу того, что сражение, как казалось, проходило нормально; возможно, также и в силу того, что гражданские официальные лица боялись, что Никсон может поддаться искушению осуществить часто повторяемую им угрозу широкомасштабного ответа на долго ожидавшееся коммунистическое наступление.
1 апреля Никсон разрешил проведение американских воздушных ударов по военным скоплениям в Северном Вьетнаме в пределах 40 километров от демилитаризованной зоны. Но мы столкнулись с одним из постоянных разочарований Вьетнамской войны: плохая погода, не позволявшая проведение воздушных операций. В связи с тем, что потолок постоянно был намного ниже 800 километров, очень мало вылетов было сделано на Север. Я связывался с адмиралом Мурером по нескольку раз за день с вопросом, начались ли вылеты. Его ответ в течение первых двух суток был отрицательным. Бедный безвинный Мурер выдерживал мои приставания и сарказм. Мне казалось, что все наши военно-воздушные силы состояли из высокочувствительных машин, способных летать только в воздухе над пустынями в июле. Я предложил, что, если они не могли летать, то, может быть, они могли бы двигаться по земле на север на расстояние 40 километров[70].
2 апреля южные вьетнамцы были вынуждены эвакуировать 14 баз сразу к югу от демилитаризованной зоны. Больше не было никаких сомнений в том, что идет наступление противника. Следующие два месяца станут решающим испытанием политики вьетнамизации. Мы увидим теперь, были ли усилия и агония последних трех лет продуктивными или они испарятся, как струйка дыма на ветру.
Я был убежден в том, что, каков бы ни был исход наступления, он приведет к окончанию войны. Это был опасный ход – последний бросок жребия Ханоем. Так или иначе, теперь начнутся серьезные переговоры; их содержание будет зависеть от того, какая сторона возобладает на поле боя. Если Южный Вьетнам рухнет, война окончится полным поражением. Если Сайгон при нашей поддержке сдержит всю северовьетнамскую армию, Ханой не будет иметь иного выбора, кроме примирения.
Ставки были очень высокие. Если мы потерпим крах во Вьетнаме, терпеливый акцент в нашей внешней политике окажется под угрозой. Московская встреча на высшем уровне будет проходить – если вообще состоится – на фоне двух успешных ударов по американским интересам, которые окажутся возможными благодаря советскому вооружению (первый индийско-пакистанский, а теперь индокитайский). Наша переговорная позиция в глазах холодных учетчиков силы в Кремле будет до жалости слабой. Китай мог бы пересмотреть ценность связей с Америкой. Союзники, что бы они ни думали о достоинствах нашей вьетнамской политики, поставили бы под вопрос наше умение правильно разбираться и управлять событиями. В других частях мира те, кто верит в право решать все силой оружия, получат подкрепление; это могло бы расшатать ситуацию на Ближнем Востоке. Серьезные последствия, которые, как мы полагали, начались бы из-за политической капитуляции, осложнил бы военный коллапс. Мы были полны решимости не допустить эту катастрофу; мы должны были сдержать это наступление и завершить войну на почетных условиях. Последнее, но, возможно, самое болезненное, тяжелое испытание Вьетнамской войны ожидало нас.
Мы очень давно предвидели наступление противника 1972 года. Северные вьетнамцы продемонстрировали в 1968 году, что они понимают влияние крупного удара в год выборов президента. А теперь их нападение совпало с критическим моментом в процессе вьетнамизации, когда наши собственные силы сокращаются до уровня, оставшегося после вывода войск, что побудило Ханой попытаться проверить, могут ли южные вьетнамцы на деле взять на себя собственную оборону. Главной целью нашего камбоджийского проникновения в 1970 году и лаосского наступления в сухой сезон 1971 года было нарушить план-график Ханоя для такого чрезвычайного события, с которым мы сейчас столкнулись. С учетом того, что наступления были технически возможны только в сухой сезон с декабря по июль, наши удары вынудили Ханой тратить драгоценное время каждый год на восстановление линий снабжения и пополнение запасов. Каждый полученный месяц, как мы надеялись, давал укрепление сопротивляемости Южного Вьетнама; а каждое ослабление мощи Ханоя снижало бы эффективность нападения, когда оно произошло. И действительно, северовьетнамское наступление произошло два месяца спустя после ожидавшегося нами срока, и никогда не набирало скоординированную силу и скорость.
На протяжении второй половины 1971 года открытые заявления Ханоя стали носить угрожающе-зловещий характер. 20 сентября 1971 года Дик Хелмс, знакомя с ситуацией заседание СНБ, докладывал о значительном укреплении сил противника и большом потенциале наступательных действий именно через демилитаризованную зону. Примерно в то же самое время становилось очевидным, что интерес Ханоя к секретным переговорам с нами явно ослабел; разговоры о семи пунктах и девяти пунктах были прекращены со стороны Ле Дык Тхо. Наше новое предложение Ханою, переданное через генерала Уолтерса в октябре 1971 года, оставалось без ответа. Встреча с Ле Дык Тхо, запланированная на 20 ноября, была отменена всего за три дня до нее, якобы из-за болезни; наше предложение встретиться в любой другой удобный для обеих сторон день было проигнорировано.
С 4 января 1972 года генерал Абрамс предупреждал о неизбежном наступлении. В сообщении от 20 января он предсказывал, что противник попытается «столкнуть нас с самой трудной ситуацией, на которую он способен». Абрамс предсказывал начало наступления не позднее первой половины февраля, как раз перед поездкой Никсона в Пекин. Он запрашивал полномочия нарушить приготовления противника воздушными налетами на территорию к северу от демилитаризованной зоны. Он завершал свое сообщение напоминанием о том, что это будет решающее сражение и что он как глава командования хотел бы заблаговременно получить максимум свободы действий. «В конечном счете, – проницательно добавил Абрамс, – когда все закончится, конкретные цели поражения в южной части Северного Вьетнама будут не главным вопросом. Главным будет вопрос о том, была ли вьетнамизация успешной или закончилась крахом».