Но теперь нам становилось очевидно, что именно предстоящее наступление было тем, что контролировало определение сроков северовьетнамской дипломатией. Они начнут наступление, которое так бешено готовили, а затем используют мою встречу с Ле Дык Тхо для того, чтобы притормозить наш военный ответ, полагая, что мы не решимся нанести удар в то время, пока идут «переговоры». Но на этот раз этот маневр был слишком грубо сметан; Ханой переоценил свои силы. Чем лучше было наше положение в глазах общественного мнения в связи с поиском переговорной альтернативы, тем лучше была наша позиция в плане нанесения жесткого ответа на наступление – что мы и были полны решимости сделать. Наше положение в глазах общественного мнения в связи с поиском переговорной альтернативы было безупречным, когда мы сделали их достоянием гласности. Ни один беспристрастный человек не стал бы питать иллюзий по поводу цинизма Ханоя.
Посему мы отреагировали только на словах. 13 марта мы направили очень резкую ответную ноту, затрагивавшую историю наших обменов. Мы «категорически отвергали» обвинения Ханоя: «Внимательная проверка фактов в очередной раз дает ясно понять, что измышления относительно воздушных налетов США в период с 1 по 6 марта полностью безосновательны». На дипломатическом языке мы назвали руководителей в Ханое лжецами. Мы отклонили предложение встретиться 15 апреля (я ориентировочно планировал визит в Японию в эту дату) и предложили 24 апреля. Мы использовали эту возможность для того, чтобы повторить наше предупреждение о наращивании военной активности.
Все это время пленарные заседания в Париже проходили за круглым столом на авеню Клебер. Их начало разделило страну на части в 1968 году. Но они уже получили успешную оценку в анналах дипломатии. За четыре года переговоров и более 140 встреч ни один даже очень маленький вопрос не был урегулирован; это был единственный постоянно действующий форум с таким сроком работы, который не смог добиться ни одного успешного решения, пусть даже самого пустякового. (Этот рекорд никогда не был перекрыт; урегулирование было достигнуто на совершенно другом форуме; роль этих переговоров в миротворческом процессе состояла в итоговой церемонии подписания соглашений после 174 безрезультатных встреч.) Еженедельно полномочные представители собирались в отеле «Мажестик». Каждый посол зачитывал заготовленную речь и делал одну отповедь; потом они закрывали встречу. После этого каждый информировал прессу отдельно относительно его (или ее) красноречивого выступления. Для Суан Тхюи и мадам Нгуен Тхи Бинь пресс-конференции были со всей очевидностью более важными, чем встречи сами по себе.
Три уважаемых посла представляли американскую сторону во время этого бессмысленного фарса: Генри Кэбот Лодж, Дэвид Брюс и сейчас Уильям Портер. Много можно рассказывать об их преданности делу и способностях, которыми они зарекомендовали себя. Каждого поддерживал один из самых выдающихся внешнеполитических работников, которых я когда-либо знал: Фил Хабиб, энергичный и несгибаемый заместитель, который сплачивал нашу делегацию и поддерживал своих начальников, пока не был назначен послом в Корею в 1971 году. Для того чтобы выдержать еженедельные нудные проповеди без какой-либо надежды на прорыв, который, как им было известно, должен был произойти по закрытому каналу, требовался необычный запас терпения, рвения по службе и самодисциплины. Теперь они все были проинформированы в полной мере о моих встречах с Ле Дык Тхо, и я часто обращался к ним за советом. (Я даже пригласил Дэвида Брюса поприсутствовать, но поскольку его южновьетнамский коллега не смог бы присутствовать, Брюс посчитал лучшим быть проинформированным, чем самому принимать участие. Уильям Портер в итоге присутствовал на последней стадии переговоров в 1972 году.)
Никсону никогда не нравились пленарные заседания на авеню Клебер. Он их ассоциировал с прекращением бомбардировок, которые, по его мнению, почти могли стоить выборов в 1968 году. Он считал, что они предоставили северным вьетнамцам еженедельную трибуну на телевидении для подрыва нашей поддержки внутри страны. И он постоянно искал способы для снижения их значения. В 1969 году он отказывался назначить замену ушедшему в отставку Лоджу в течение семи месяцев. А теперь он снова воспользовался представившейся ему возможностью.
Когда Ханой в течение недели не отвечал на нашу ноту от 31 марта, Никсон временно приостановил парижские переговоры. Во время своей пресс-конференции 24 марта он сказал, что мы пытались «сломить обструкционизм»; противник использует парижский форум для пропаганды, и на этой основе «нет никаких надежд вообще».
Я не очень-то поддерживал такой шаг. На мой взгляд, лучше было бы придержать прекращение переговоров в Париже в качестве ответного шага на наступление. Северные вьетнамцы непременно сами стали бы нападать на них как еще одно свидетельство нашей непримиримости. Они начали бы пропагандистскую кампанию для того, чтобы вернуть нас за стол переговоров. Американские критики подхватили бы эту тему. Рано или поздно мы бы уступили; то, что начиналось как тактика давления, таким образом, стало бы рассматриваться в итоге как дипломатическое отступление. Именно так все и случилось. Ханой не собирался отказываться от пропагандистской трибуны; он видел в парижских переговорах юридическое подкрепление прекращения бомбардировок. Точно так же, как и в 1969 году, северные вьетнамцы реагировали на наш отказ заменить Лоджа, поставив продвижение на переговорах в зависимость от назначения старшего представителя, точно так же и сейчас они сделали все возможное для возрождения парижской конференции.
Я предложил Никсону продолжать в том же духе. Мы оказались бы в невыгодном положении с пропагандистской точки зрения, если бы секретные встречи окончились ничем просто по той причине, что мы отказались принять участие в пленарных заседаниях, главная тема которых, в конце концов, была по большому счету под нашим контролем. Поскольку пленарные заседания планировались всегда за неделю вперед, я рекомендовал послу Портеру предложить провести новое пленарное заседание 13 апреля. Если секретная встреча 24 апреля окажется безрезультатной, мы могли бы тогда не проводить пленарные заседания. К тому времени мы бы больше знали о ходе наступления. Никсон согласился.
1 апреля, когда мы были все еще в неведении о том, было ли нападение через демилитаризованную зону главным наступлением или всего лишь зондажом, мы направили наш ответ на северовьетнамские предложения. Наша цель, как я проинформировал Банкера, заключалась в том, чтобы «оставить неизгладимый след в истории нашей разумности» и в последний раз предупредить Ханой, что мы на пределе нашей сдержанности. Мы сказали Ханою, что Портер предложит пленарное заседание на 13 апреля и что на этом основании мы планируем провести секретную встречу 24 апреля. Письмо заканчивалось еще одним серьезным предупреждением:
«Американская сторона указывает на то, что военные операции, предпринятые северными вьетнамцами в последние дни около демилитаризованной зоны и в других местах, а также запуски ракет с северовьетнамской территории в южновьетнамское воздушное пространство несовместимы с целями этих встреч. Американская сторона демонстрирует большую сдержанность в своей реакции для того, чтобы дать возможность переговорам закончиться успехом, но она не может оставаться безразличной при продолжении эскалации военных операций».
Дипломатический менуэт собирался заглохнуть под звуки яростного сражения. 2 апреля, в день, когда наше письмо было вручено северным вьетнамцам, стали ясны полные масштабы этого наступления, включая явное нарушение понимания 1968 года по соблюдению понятия демилитаризованной зоны. Но на этот раз мы заготовили почву с хорошим результатом. Пытаясь сделать все возможное, чтобы предотвратить проверку силой, мы оказались в сильной с психологической точки зрения позиции по оказанию сопротивления; а в военном плане мы были настроены на победу.
Как только масштабы наступления стали очевидны, в нашем правительстве образовалось несколько идейных направлений. Важная группа официальных лиц считала, что мы должны дать возможность событиям развиваться своим ходом, сохраняя наш нынешний уровень помощи, но не наращивая ее из-за кризиса. Эта точка зрения, – которой придерживались гражданские служащие в минобороны, большинство Государственного департамента и эксперты системного анализа из числа моих сотрудников, – основывалась на предположении о том, что сейчас как раз идет именно решающее испытание политики вьетнамизации. В силу этого мы должны укреплять потенциал Южного Вьетнама в плане самозащиты; нам не следует увеличивать наши собственные усилия. «Мы все признаем, – говорилось в итоговой памятной записке, врученной мне моим аппаратом, – что ключ не в том, что мы делаем, а в том, что делают южные вьетнамцы».
Но ни Никсон, ни я не признавали ничего подобного. Северный Вьетнам грубо и цинично выбрал проверку силой. Он играл с нами несколько месяцев, используя переговоры как дымовую завесу для массированного вторжения. На протяжении трех лет он отвергал все усилия, направленные на проведение серьезных переговоров. 20 марта, за 10 дней до наступления, северовьетнамский премьер Фам Ван Донг открыто выступил с возмутительной речью, отвергая само понятие компромисса: «А сейчас, как и в прошлом, американские агрессоры позволили себе пуститься в это состязание: «Каждая сторона должна пройти половину пути на переговорах, программа из семи пунктов должна быть сближена с программой из восьми пунктов и т. п.» Это логика гангстера». Мир может наступить только в том случае, если Соединенные Штаты прекратят «всяческую свою поддержку и обязательства перед марионеточным режимом Нгуен Ван Тхиеу». Сейчас, как и прежде, нам дан только один путь выхода из войны – свергнуть нашего союзника и уйти безоговорочно. Мы отвергли капитуляцию за столом переговоров; мы отвергнем ее и на поле боя.