К 1900 году все — и не без основания — были убеждены, что окончательная гибель маркизцев лишь вопрос времени[213]. Правители колонии видели один выход: заменить обреченных туземцев поселенцами из Франции. Но немногие французы, которые отправлялись в Южные моря, оседали на Таити, где жизнь была куда приятнее. Из двухсот неполинезийцев, живших на Маркизских островах в 1901 году, среди белых преобладали сбежавшие с кораблей американцы, немцы и англичане; всего около пятидесяти были французы, примерно столько же насчитывалось китайцев. Действовали две крупные торговые фирмы — немецкая и английская. Кстати, именно с немецкой фирмой Гоген перед отъездом из Папеэте договорился, что она берет на себя роль его банка. Отныне Воллар вносил ежемесячный аванс в главную контору фирмы в Гамбурге.
Самое глубокомысленное предложение, как решить маркизскую проблему, исходило от адвоката Леона Бро, представлявшего архипелаг в генеральном совете. Он считал, что прискорбное нежелание его соотечественников заселять Маркизские острова объясняется запретом продавать напитки. Вот выдержка из его речи в торговой палате: «Запрещать продажу вина на французской территории — величайшая нелепость, против которой мы не перестанем возражать. Конечно, правительство обязано бороться с пьянством. Но совсем запрещать пить вино — это уже слишком, и ведь это губительно для французского экспорта. Далее, это делает французскую территорию непригодной для французов, чье место будет занято пьющими чаи иностранцами»[214].
Стоит, пожалуй, добавить, что запрет ввозить вино и водку или покупать их на приходящих шхунах касался лишь туземцев, а французские поселенцы (почти все они были торговцами) могли пить вволю и испытывали только финансовый урон. О том, как эти люди вели деловые операции, откровенно рассказывал один жандарм, много лет служивший на Маркизах: «Торговцы, что белые, что китайцы, беззастенчиво грабили туземцев. Тогда все канаки были неграмотны, и если они приносили 150 килограммов какого-нибудь товара, весы показывали 100. Цена составляла, к примеру, 40 сантимов килограмм, а торговец умножал 100 на 30, вместо 150 на 40»[215].
Как и в июне 1891 года, когда Гоген впервые прибыл в Папеэте, столкновение мечты с действительностью обернулось страшным разочарованием. Правда, теперь он быстрее расстался с иллюзиями. С 1899 года сообщение между Таити и Маркизами осуществлял субсидируемый государством пароход водоизмещением 554 тонны. Хотя он принадлежал новозеландской компании, но назывался французским именем «Круа дю сюд» («Южный крест»). Много раз Гоген на страницах «Ос» разносил губернатора за покровительство иностранному пароходству, однако (как теперь оказалось, на свое счастье) и в этом случае не смог ничего изменить. «Южный крест» был не только на редкость крупным по здешним меркам, но и быстроходным судном, со всякими удобствами. Маленькие шхуны в лучшем случае за десять дней одолевали семьсот пятьдесят морских миль, отделявших Маркизы от Таити; «Южный крест» регулярно и без заминок совершал этот рейс в пять дней, причем на полпути заходил на атоллы архипелага Туамоту. Кстати, этот рекорд не побит по сей день.
Впрочем, и на «Южном кресте» были свои недостатки. Один автор, который совершил это путешествие незадолго до Гогена, нашел каплю дегтя в бочке меда: «Боже мой, до чего нас качало на этом пароходишке, и какое невероятное количество муравьев, крыс, тараканов и иных бесплатных пассажиров оказалось на борту! Моя койка была мне коротка на целый фут, и пришлось спать в салоне, где я каждую ночь просыпался от того, что тараканы кусали меня за ноги и забирались в волосы. Мы, наверно, съели каждый по полфунта муравьев, которыми кишел не только сахар, но и прочие продукты»[216].
Благодаря тому, что власти так гордились своим замечательным новым пароходом (пусть даже он юридически не принадлежал им), местные «Официальные ведомости» подробно писали о каждом рейсе. Поэтому мы точно знаем, что Гоген был на борту «Южного креста», когда тот 10 сентября 1901 года вышел из гавани Папеэте. Как и в наши дни в Южных морях, груз состоял преимущественно из муки, галет, мясных консервов, мыла, крепких напитков, красного вина и миссионеров[217]. Сверх того, в углу грузового трюма лежала вся мебель Гогена и три мольберта. Переезд обошелся ему в 250 франков — 135 за билет первого класса, остальное за багаж.
В первый маркизский порт — Таиохае на Нукухиве — «Южный крест» пришел по расписанию, 15 сентября. Уже по виду встречающих Гоген мог бы догадаться, что жизнь здесь далеко не так первобытна, как он себе представлял. На каменной пристани в бухте Таиохае стояли жандарм в мундире и белом тропическом шлеме, подвыпившие торговцы, несколько миссионеров в черных сутанах и укрощенные туземцы — мужчины в рубашках на выпуск и белых брюках, женщины в длинных мешковатых платьях. Стоит попутно заметить, что на этом самом острове, в шести-семи километрах к востоку от Таиохае, Герман Мелвилл (об этом можно прочесть в его книге «Тайпи») шестьюдесятью годами раньше нашел именно то, о чем мечтал Гоген, то есть простую и счастливую жизнь среди свободных и неиспорченных дикарей, гордившихся своей исконной культурой. Хотя Мелвилла теперь считают виднейшим из авторов, писавших о Южных морях, мы напрасно будем искать ссылки на него или цитаты из его книг в письмах и сочинениях Гогена. А так как Гоген бесспорно согласился бы с панегириком своего предшественника примитивной жизни и с его безоговорочным осуждением всех проводников западной цивилизации, остается только заключить, что он не читал ни одной из книг Мелвилла. И это вовсе не удивительно, потому что в начале двадцатого века Мелвилл был забыт, а «Тайпи» вообще не переводилась на французский язык.
В Маркизском архипелаге «Южный крест», кроме Таиохае, заходил лишь в еще один порт — Атуону на острове Хиваоа. Сюда он прибыл рано утром 16 сентября[218]. Все, кто, подобно Гогену, направлялись на «каннибальский» остров Фатуива, сходили здесь и дальше добирались на одном из небольших катеров, скупавших на островах копру для немецкой фирмы. Бухта, на берегу которой лежит поселок Атуона, мелка и открыта восточному пассату, поэтому суда тогда, как и теперь, бросали якорь в более защищенном заливе Тахауку по соседству (номер 1 на карте 3). Толпа, встретившая Гогена, когда он выскочил из прыгающей на волнах шлюпки на крутой скалистый берег, лишь в одном отличалась от виденной им в Таиохае. Она включала молодого аннамского князя, который учтиво приветствовал Гогена на безупречном французском языке и вызвался быть его гидом.
Этот необычный и неожиданный гид, по имени Нгуен Ван Кам, более известный как Ки Донг, тремя годами раньше был выслан из новой французской колонии Индокитай за «революционную» деятельность. Благодаря счастливой оплошности в одном из многочисленных отделов министерства колоний Ки Донг вместо Дьявольского острова во Французской Гвиане попал в Южные моря. В первом месте ссылки, на Таити, он почувствовал себя слишком хорошо, поэтому власти отправили его на Маркизы и назначили санитаром; учитывая скудные медицинские познания аннамского князя, это было карой скорее для его пациентов, чем для него самого. Как и многие националисты из французских колоний тогда и потом, большинство своих революционных идей он усвоил, учась во французском лицее, где горячо полюбил искусство, музыку и литературу Франции[219]. Занимался Ки Донг основательно и прилежно, это видно из того, что он даже писал стихи по-французски. Его сочинения включают написанную александрийским стихом «совершенно правдивую» поэму, в которой автор изображает прибытие Гогена на Маркизы[220]. В поэме полторы тысячи строк, я буду милосерден и просто скажу, что речь идет главным образом о забавных осложнениях, которые возникли, едва женщины Атуоны узнали о прибытии богатого холостяка-француза. Как и подобает санитару, Ки Донг подробно описывает все болячки Гогена; по его словам, вид этих язв насторожил даже самых бывалых маркизянок. Показательны комические эпизоды, основанные на том, что Гоген теряет свои очки и не может отличить молодых красоток от безобразных старух.
Вскоре после приезда Гоген нанес визиты вежливости двум местным представителям власти — жандарму Шарпийе и военному врачу Бюиссону; он познакомился с ними еще на Таити и всегда отлично ладил. Оба приняли его хорошо, но это было ничто перед восторженным приемом, который ему оказали постоянно проживающие в Атуоне десять-двенадцать французских торговцев и плантаторов и столько же католических монахинь и миссионеров. Причину понять нетрудно: все они упивались «Осами». Один из плантаторов, бывший жандарм по фамилии Рейнер, был даже католическим депутатом в генеральном совете, пока из-за реформы Галле не потерял свой мандат в 1899 году. Вторым депутатом от Маркизских островов был Милло из аптеки Карделлы. Возможно, Гоген привез рекомендательное письмо от Карделлы или Милло.
Со своими пятьюстами жителями, двумя миссионерскими станциями (тут были и кальвинисты), пятью-шестью лавками и двумя китайскими пекарнями Атуона несомненно была самым цивилизованным местом на всем Маркизском архипелаге. Впрочем, Гоген, наверно, уже понял, что на Маркизах вообще больше не осталось примитивных дикарей. Зачем стремиться на Фатуиву? Тем более что цивилизованная Атуона сулила много преимуществ. Во-первых, у него тут явно будет много друзей, а на других островах он в большинстве долин вообще не найдет никого говорящего по-французски. Немногие таитянские слова и фразы, которые Гоген выучил, не могли пригодиться ему на Маркизах, так как между маркизским и таитянским языками почти такая же разница, как между французским и итальянским. Во-вторых, кроме Таиохае, только Атуона располагала прямым сообщением с Таити, а это было ему очень важно, ведь он зависел от денег, присылаемых из Европы. Наконец, едва ли не самый веский довод — здесь жил единственный на всем архипелаге врач. И Гоген сразу решил обосноваться в Атуоне; Ки Донг помог ему снять комнату в доме полукитайца по имени Матикауа.