духовой оркестр занимал места в забавном железном павильоне (сохранившемся до наших
дней) и полтора часа играл гавоты, польки и вальсы. Публику составляли главным
образом таитяне, солдаты, матросы, служащие и приказчики; впрочем, даже
высокопоставленные чиновники и местные тузы могли без риска для своей репутации
подойти и со скучающим лицом обозреть танцующих. Гоген не видел никаких причин
ограничиваться скромной ролью зрителя, а танцевал он хорошо и быстро стал желанным
кавалером. Очаровательный местный обычай разрешил женщинам приглашать на танец
партнеров по своему вкусу, и они часто пользовались этим правом.
Наверно, Гоген вполне разделял чувства путешественника Пеллендера, который
восторженно писал: «Больше двухсот девушек окружает эстраду, развлекаясь тем, что
выделывают разные антраша. Сколько красок! Сколько пыли! Сколько пыла!
Возблагодарим небо или французов, что есть на свете хоть один уголок, где человек,
пресыщенный цивилизацией, может преклонить свою усталую голову и позволить вихрю
тропических образов убаюкать себя. Годами мы мечтали о таком зрелище и наконец
нашли одно - в Папеэте»48.
Один французский писатель, тоже побывавший на Таити в девяностых годах, оставил
более подробное описание этих балов.
«Вокруг лужка в такие вечера размещается два десятка торговцев, которые
раскладывают свой товар на циновках или маленьких столиках, в свете керосиновых ламп
и свечей. Они предлагают кокосовые орехи, таитянские сигареты (небрежно высушенный
табак, завернутый в листья пандануса), цветочные гирлянды, ожерелья из благоухающих
гардений тиаре, искусственные цветы из нарезанных листьев, пиво в стаканах,
безалкогольные напитки в бутылках и ледяные соки.
Между торговцами и павильоном прогуливаются толпы канаков обоего пола, среди
которых преобладают слегка принаряженные женщины, и довольно много европейцев, в
том числе почти в полном составе команды стоящих в гавани судов. Словом, публика не
самая «изысканная», зато очень своеобразная.
Таитяне, эти большие дети природы, которые пришли сюда повеселиться, настолько
восприимчивы к музыке, что с первыми же звуками трубы начинается живописный
спектакль. Несколько человек неуклюже скачут перед павильоном. Их коленца
приветствуются едкими словечками и смехом. А сквозь добродушную толпу зрителей,
громко распевая, уже бесцеремонно пробивается другая группа танцующих. Все это
веселое сборище забавляется невинно и беззаботно, даже самые сильные толчки
вызывают только шутки и громкий смех.
По краям зеленой площадки, но на безопасном расстоянии от танцующих, разложив
принесенные с собой коврики и подушки, устроились люди постепеннее. Это офицеры,
чиновники колониальной администрации и «женский свет» - иначе говоря, королева
Марау со свитой и другие таитянки и метиски. Всюду видишь группы островитянок в
длинных белых платьях, с густыми распущенными черными волосами, темными глазами и
зовущими чувственными губами. У каждой в черных волосах - великолепная белая
гардения; они удобно устраиваются на циновках, обмахиваются веерами и курят длинные
канакские сигареты. Чуть видимые в полутьме, которая так располагает к флирту и
интимной беседе, они принимают комплименты, хвалу и шутливые реплики мужчин с
восхитительным обаянием, присущим этим жительницам тропиков, таким пикантным,
благодаря их безнравственности, невероятно смелому языку и необузданной
жизнерадостности»49.
Другой французский писатель далеко не столь лестно отзывается об уличных
женщинах Таити той поры: «Угодить на них невозможно, им всегда не хватает денег, как
бы щедры вы ни были. Так, многие офицеры, покидая колонию, оставляли своим
любовницам немалые суммы, тысячи франков. А те в несколько дней все пускали на ветер,
без сожаления тратили деньги на кутежи. Думать о завтрашнем дне и испытывать
благодарность - и то, и другое одинаково чуждо таитянкам. Они живут лишь настоящим, о
будущем не помышляют, прошлого не помнят. Самый нежный, самый преданный
любовник забыт, едва ступил за порог, забыт буквально на следующий же день. Главное
для них - опьянять себя песнями, танцами, алкоголем и любовью»50. На это можно ответить
откровенными, но все же одобрительными словами самого Гогена: «У всех таитянок
любовь в крови - ее столько, что она всегда остается любовью, даже если куплена».
Конечно, Гоген под многозначным словом «любовь» здесь понимал прежде всего
эротическую страсть.
В половине девятого духовой оркестр подводил черту танцам «Марсельезой». Но, как
отмечает уже цитированный нами писатель, мало кто расходился в столь ранний час.
«Обычай предписывает после концерта идти пить чай в китайские кварталы. Мужчины и
женщины отправляются туда по двое, причем принять такое приглашение для таитянки -
все равно что дать согласие на более интимное общение, потому что в этой жаркой,
опьяняющей чувства стране считается естественным свободно удовлетворять свои
инстинкты, и отказать было бы равносильно оскорблению. И вот китайские кварталы
наводняет пестрая толпа, объединенная решимостью хорошенько повеселиться. Всего
замечательнее, что, хотя здесь смешалось столько людей - разные характеры, разные
сословия, - крайне редко можно услышать бранное слово, и еще реже шутка и насмешка
кончаются ссорой. Впрочем, возможно, играет роль то, что в каждой чайной свой
постоянный круг посетителей.
Среди всей этой суматохи от стойки к стойке мечется вечно улыбающийся китаец-
трактирщик. Небольшого роста, желтокожий, с раскосыми, непрерывно мигающими
глазами, с тонкими руками, узкогрудый. Одет он в синюю блузу и серые отглаженные
штаны, из которых торчат тощие ноги, обутые в стучащие туфли. Он разносит маленькие
чашки со светлым, прозрачным напитком, над которым вьется пар; вдруг улыбка
становится жесткой, а сам трактирщик - злым и угрюмым. Одна из таитянок, с присущим
ее народу презрительным отношением к китайцам, перегнула палку, обозвав его «Тинито
ури неонео»: «Вонючая китайская собака». Сквозь шум и гам доносятся с сумрачной
улицы, освещенной только бумажными фонарями трактиров, нестройные звуки
пронзительной китайской флейты и всхлипывающей гармони»51.
Намного проще происходило все в остальные дни недели, когда не было музыки и
танцев. В такие вечера местом свиданий служила базарная площадь в китайском квартале,
возле невообразимо уродливого крытого рынка, сооруженного из железных прутьев и
жести (номер 13 на карте Папеэте). Один чиновник, настолько свободный от
предрассудков, что он частенько ходил туда с Гогеном, оставил подробное описание.
«Базарная площадь с редкими деревьями ограничена улицей Боннар, улицей Изящных
искусств (!), парком ратуши, строениями фирмы Атуотер и, наконец, крытым рынком.
Единственное украшение площади - квадратный фонтанчик за железной оградой,
извергающий тоненькую, едва заметную струйку воды. Когда стемнеет, вдоль ограды
рассаживаются старухи, зажигают чадящие светильники и раскладывают на тряпке или
циновке свои заманчивые товары: цветочные гирлянды, таитянские сигареты - табак,
завернутый в листья пандануса, иногда первые фрукты сезона.
Напротив них, вдоль крытого рынка, располагаются торговцы апельсинами, арбузами,
кокосовыми орехами, ананасами, каштанами мапе, липкими пирожными и т. п. Стоит
продавец мороженого с маленькой тикающей машиной, неизменно вызывающей восторг
туземцев, впервые попавших в город. Тускло освещенные китайские трактиры, кабачки,
постоялые дворы, кафе и лавки, размещенные на прилегающих улицах, уже давно битком
набиты людьми, теперь эти люди постепенно наводняют базарную площадь, и начинается
обычный спектакль.
Босые туземцы обоего пола, благоухающие парфюмерией, с цветочными венками на
голове, прогуливаются группами, здороваются друг с другом за руку и поют песенки,
смысл которых нетрудно понять, даже если вы не знаете языка. Между этими легко
одетыми, а то и вовсе раздетыми туземцами, между женщинами, предлагающими цветы,
фрукты и самих себя, можно увидеть много иностранцев, главным образом моряков всех
национальностей, французских солдат, приказчиков, писарей, но есть и представители
сливок местного общества. Они заверят вас, что пришли сюда исключительно из
любопытства или с исследовательской целью, да разве скроешь истинную причину!
На «Базаре равноправных», с его пестрым смешением людей, можно увидеть сугубо
реалистичные сцены. Все продается на этой бирже сердец - или «мясном рынке», по
меткому выражению местных жителей, - и на все находятся покупатели. Пока вовсю идет
всеобъемлющая торговля, несколько туземцев собираются у фонтана, составляют хор,
добывают откуда-то гармонь или другой инструмент для аккомпанемента, и вот уже в
самом центре причудливого сборища звучит буйная, громкая песня. Нередко полиция (она
всегда начеку в эти часы) вынуждена вмешиваться, чтобы прекратить потасовки, которые
вспыхивают, когда стороны не могут договориться о плате за определенные услуги.
Обычно толпа расходится около одиннадцати часов. Как и во всем мире,
возлюбленные парочки идут крадучись, прижимаясь к стенам домов, подальше от
уличных фонарей и масляных светильников; у женщины венок на голове, мужчина несет
какое-нибудь лакомство - кокосовый орех, ананас или другой плод, чтобы было чем
освежиться потом. За покупателями исчезают и торговцы. Ночная тьма окутывает
базарную площадь черным покрывалом. Только на углу улицы Боннар еще мерцает