Нас стали знакомить.
Корбел представил своих помощников.
– Это Дэвид.
– Это Уильям.
Оба выдали по улыбочке.
Тут появилась Франсин. «Ах! Ах! Ах!». Корбел Викер кинулся к ней с лобзаниями. Потом отпрянул.
– Так, так, так… Ах! Ах! – Он замахал руками. – Вот оно! Да!
Он углядел выброшенный из бара поломанный диванчик.
– Вы, – обратился он ко мне, – сядете сюда. Я подошел и сел.
– А ты, Франсин, сядешь ему на колени.
Франсин была одета в ярко-красное платье с разрезом на юбке. У нее были красные туфли, красные чулки, на шее белый жемчуг. Она уселась мне на колени. Я обернулся и подмигнул Саре.
– Молодец! Порядок!
– Вас моя костлявая задница не беспокоит? – спросила Франсин.
– Ничего, не волнуйтесь.
– Камера номер четыре! – выкрикнул Корбел Викер.
Дэвид подбежал к нему с камерой, Корбел повесил ее на шею, припал на одно колено. Раздался щелчок, сверкнула вспышка.
– Отлично! Да! Да!
Еще щелчок, опять вспышка.
– Да! Да! Щелчок, вспышка.
– Франсин, покажи-ка ножку! Вот так! Да! Да! Он снимал яростно, страстно.
– Пленку, пленку! – кричал он.
Уильям подскочил с катушкой пленки, вставил ее в аппарат, заснятую пленку уложил в специальную коробочку.
Корбел упал на оба колена, навел фокус и сказал:
– Тьфу, черт! Камера не та! Мне нужна номер шесть! Шестую, пожалуйста! Скорей! Скорей!
Дэвид подбежал с камерой номер шесть, навесил на шею Корбела Викера и унес камеру номер четыре.
– Юбку повыше, Франсин! Прелестно! Франсин, я тебя люблю! Ты последняя великая звезда Голливуда!
Щелчок, вспышка… Щелчок, вспышка… еще… и еще… и еще.
Потом появился Джек Бледсоу.
– Джек, садись на диванчик! Ты с одной стороны, а Франсин – с другой. Вот так!
Щелчок, вспышка, щелчок, вспышка.
– Пленку, пленку! – заорал Корбел. Фотографии предназначались для дамского журнала с огромным тиражом.
– Так, а теперь, мальчики, прочь с дивана, буду снимать одну Франсин!
Он заставил ее лечь на диван, опереться локтями на подлокотник, руку вытянуть вдоль спины, в пальцы взять длинную сигарету. Франсин это нравилось.
Щелчок, щелчок, вспышка, вспышка…
Последняя великая звезда Голливуда.
Помощники подносили то новую пленку, то другую камеру. Они работали в режиме автозаправки.
Потом Корбел заметил проволочную загородку.
– Проволока! – завопил он.
Он заставил Франсин прислониться к загородке в зазывной позе, нам с Джеком велел стать по сторонам.
– Отлично! Отлично!
Ему ужасно понравилась эта мизансцена, и он щелкал и щелкал фотоаппаратом. Прямо загорелся весь. Может, его вдохновлял вид за забором.
Вспышка, щелчок, вспышка, щелчок…
А потом все как началось, так и кончилось.
– Всем спасибо!
Он опять чмокнул Франсин. Помощники собирали причиндалы, паковали, пересчитывали. Уильям занес в блокнот номера снимков, время, отметил, какой камерой что было снято и на какой пленке. Потом все отвалили, а мы с Сарой зашли в бар. Завсегдатаи были на месте. Теперь они заделались звездами и приобрели достойную осанку. Присмирели, будто призадумались о чем-то значительном. Мне они больше нравились в своем прежнем виде. Съемки подходили к концу, и я жалел, что нечасто на них присутствовал, но такова уж судьба игрока на тотализаторе – прочая жизнь идет мимо. Мы с Сарой впали в беззаботность. Я заказал пива, она попросила красненького.
– Ну что, возьмешься еще за сценарий? – спросила она.
– Вряд ли. Уж больно часто приходится идти на компромиссы. К тому же надо все время смотреть будто сквозь глазок кинокамеры. С точки зрения зрителя. А киношная публика ужас как обидчива, не то что читатели, которым нравится, когда им нервы щекочут.
– На это ты мастак.
В бар вошел Джон Пинчот. Сел слева от меня, улыбнулся.
– Сукин сын, – сказал он.
– Кто на этот раз? – осведомилась Сара.
– Что, опять фильм зарубили?
– Да нет, тут другое.
– В смысле?
– Джек Бледсоу отказался подписать к печати фотографии, которые сейчас сделали.
– Как?
– А вот так. Помощник Корбела Викера зашел к нему в трейлер с бумагами, а Джек отказался их подписать. Тогда сам Корбел пошел на поклон. С тем же успехом.
– Но почему? – удивился я. – Ведь он позволил себя снять… Чего же теперь он кочевряжится?
– Понятия не имею. Слава богу, у нас в распоряжении ваши с Франсин фотографии. Хотите посмотреть, как будем сейчас снимать?
– Конечно.
– Я за вами зайду.
– Спасибо.
Мы с Сарой сидели и думали про то, что сказал Джон. Я так понимаю, что она думала про это. А я-то уж точно.
Я пришел к выводу, что актеры – другой породы, чем прочие смертные. У них на все свои соображения. Когда изо дня в день, из года в год притворяешься не тем, кто ты есть, это даром не проходит. Становится трудно быть самим собой. Представьте только, что вы все силы кладете на то, чтобы казаться кем-то другим. А потом – еще кем-то. А потом еще и еще. Поначалу это даже забавно. Но со временем, перебывав в шкуре десятков людей, начинаешь забывать, кто ты сам-то такой, и разучиваешься говорить своими словами.
По-моему, Джек Бледсоу настолько потерялся, что решил, будто фотографировали не его самого, а кого-то другого, и потому ничего не оставалось, как отказаться подписать документ, оформленный на чужого человека. В этом был смысл. Мне захотелось донести его до Сары.
Я подождал, пока она нальет себе вина и зажжет сигарету.
А потом подумал, что, может, лучше объяснить все это в другой раз, и принялся за пиво, размышляя о том, напечатают ли в женском журнале фото, на котором Франсин со своей жесткой попкой сидит у меня на коленях.
Как бы то ни было, тридцать два съемочных дня подошли к концу, и был назначен банкет.
Дело было в баре на первом этаже с огромной площадкой для танцев. Там и еще на втором этаже гулял народ. В основном собралась съемочная группа и актеры, хотя и не все, зато понаехали и вовсе незнакомые мне личности. Оркестра не было, танцевали под фонограмму, но выпивка была настоящая. Мы с Сарой сразу подошли к стойке, за которой хлопотали две барменши. Я взял водки, а Сара красненького.
Одна барменша меня узнала и вытащила мою книжку. Я ее подписал.
Народу набилось уйма, кондиционеры не работали, был жаркий летний вечер, и в зале стояла духотища.
– Давай еще глотнем и поднимемся наверх, – предложил я Саре. – А то тут не продохнуть.
– О'кей, – сказала она.
Мы поднялись на второй этаж. Там было попросторнее и попрохладнее. Несколько человек танцевали. У этой вечеринки как бы не было своего центра, впрочем, так бывает почти всегда. На меня накатила тоска. Я допил свой стакан.
– Пойду возьму еще что-нибудь, – сказал я Саре. – Тебе надо?
– Нет, обойдусь.
Я спустился по лестнице, но на полпути к стойке меня остановил волосатый толстяк в темных очках. Он схватил мою руку и принялся с жаром ее трясти.
– Чинаски, я прочитал все, что вы написали, буквально все!
– Неужели? – спросил я.
Он продолжал трясти мою руку.
– Мы с вами однажды вместе надрались в баре «У Барни». Помните?
– Нет.
– Не помните, как мы надрались у старины Барни?
– Нет.
Он поднял очки и водрузил их на макушку.
– Может, теперь вспомните?
– Нет, – ответил я, высвободил руку и направился к стойке.
– Двойную водку, – заказал я барменше. Она подала.
– У меня была подружка Лола, – сказала барменша. – Лолу знаете?
– Нет.
– Она говорила, что два года была вашей женой.
– Неправда, – ответил я.
Я отошел от стойки и направился к лестнице. На сей раз дорогу мне преградил лысый толстяк с окладистой бородой.
– Чинаски, – сказал он.
– Слушаю.
– Андре Уэллс. Не последний человек в киношном деле. Тоже писатель. Вот закончил роман. Хотелось бы, чтобы ты прочитал. Можно прислать?
– Валяйте.
Я дал ему номер абонентского ящика.
– А как тебя найти?
– Отправьте по почте.
Наконец я достиг лестницы. По пути выхлебал почти все пойло. Сара беседовала с какой-то статисткой. Тут я увидел Джона Пинчота. Он стоял один со стаканом в руке. Я подошел.
– Хэнк? – удивился он. – Вот не ожидал тебя здесь встретить!
– А я не ожидал, что «Файерпауэр» раскошелится на гулянку.
– Это для них первое удовольствие.
– Ну, а ты теперь чем займешься?
– Мы сейчас монтируем, потом будем записывать музыку. Может, зайдешь, посмотришь, как это делается?
– Когда?
– Когда захочешь. Мы сутками из монтажной не вылезаем, работаем часов по двенадцать, а то и по четырнадцать.
– Договорились. Слушай, а куда это Поппппи запропастилась?
– Кто-кто?
– Та штучка, которая подарила тебе десять тыщ, когда ты жил на побережье.
– А, она теперь в Бразилии. Мы ее не забудем. Я допил стакан.
– Не хочешь ли спуститься потанцевать? – спросил я Джона.
– Да ну, что за ерунда. Кто-то окликнул его по имени.
– Извини, – сказал он. – Не забудь заглянуть в монтажную!
– Обязательно.
Джон ушел в другой конец зала.
Я стал на лестничной площадке и посмотрел вниз. Пока мы трепались с Джоном, в баре появились Джек Бледсоу и его приятели-мотоциклисты. Они уселись вдоль стойки лицом к публике. Каждый с бутылкой пива, кроме Джека, который держал в руке банку «Севен-ап». Они все были в кожаных куртках и штанах, в сапогах и шарфах.
Я вернулся к столику, за которым сидела Сара.
– Надо спуститься поболтать с Джеком Бледсоу и его бандой. Ты со мной?
– Конечно.
Мы спустились, и Джек познакомил нас со всеми по очереди.
– Гарри Валет.
– Хелло, старик.
– Бич.
– Здорово.
– Червяк. – Хай!
– Собачник.
– Очень рад.
– Эдди – Три Шара.
– Черт подери!
– Это – Пиздеж.
– Приятно познакомиться.
– Кошкодав.
– Ага.
Вся эта шайка казалась вполне симпатичной, если бы они еще не так выпендривались, красуясь у стойки перед всем честным народом.