Он никогда не терял веры в то, что фильм будет сделан.
Проекционный зал находился не в самом здании «Файерпауэр», а на его задворках.
Мы подъехали к подъезду. У дверей стоял охранник.
– Мы на просмотр «Танца Джима Бима», – сказал я.
– Проезжайте. Повернете направо, – ответил он. Вот так-то. И мы вышли в люди.
Я подрулил направо, припарковался.
Тут разместилась куча студий. Интересно, почему это «Файерпауэр» не завела себе собственный проекционный зал? В эдаком-то домине? Но, видать, у них на то были веские причины.
Мы вышли из машины и стали разыскивать просмотровый зал. Никаких следов. Похоже, мы тут были одни-одинешеньки. Но мы не опоздали. Наконец я приметил парочку из явно киношной публики – они стояли, прислонившись к полуоткрытой двери. Все в этом бизнесе выглядят одинаково – люди из съемочной группы, консультанты и прочая публика; все в возрасте от двадцати шести до тридцати восьми, все худые и все без устали болтают о чем-то увлекательном.
– Прошу прощения, – обратился я к ним. – Здесь будут показывать «Танец Джима Бима»?
Они замолкли и уставились на нас так, будто мы оторвали их от чрезвычайно важного дела. Наконец один из них открыл рот.
– Нет, – сказал он.
Не знаю, что происходит с этими ребятами, когда им стукнет тридцать девять. Может, именно это они как раз и обсуждали.
Мы продолжали поиски.
У автомобиля с невыключенным мотором я заметил знакомую фигуру. Это был Джон Пинчот. Рядом с ним стоял сопродюсер Лэнс Эдвардс.
– Джон, скажи же бога ради, где будет просмотр?
– Ой! – сказал Джон. – Они изменили место. Я пытался тебя предупредить, но вы, видно, уже уехали.
– Хорошо, так где же это будет, крошка?
– Да, крошка? – повторила за мной Сара.
– Я как раз вас искал. Лэнс Эдвардс как раз едет в те края. Лэнс, подбросишь нас?
Джон сел впереди с Лэнсом и Сарой, я устроился на заднем сиденье. Почему-то считается, что Лэнс такой неразговорчивый от застенчивости. Но у меня есть сильное подозрение, что он просто сексуально озабочен. Помню, интервьюерша-итальянка поведала мне: «Мне пришлось вкалывать на такого вот сукина сына. Ну и дешевка! Раскошелиться для него – смерть! Экономит даже на почтовой бумаге. Рассылает деловые бумаги в использованных конвертах. Велел мне зачеркивать имена и адреса и отправлять почту в тех же самых конвертах. Марки непогашенные сдирал, чтобы наклеивать на эти сраные конверты. Раз сижу, чувствую, он мне свою ручонку на ногу положил. "Ищете чего-то?" – спрашиваю. "Что вы имеете в виду?" "А то самое, – говорю. – Чего это вы шарите у меня по ноге? Если искать нечего, так будьте любезны, уберите вашу руку". Так он меня вышиб без выходного пособия».
Мы все ехали и ехали. Похоже, куда-то далеко.
– Эй, Лэнс, – спросил я, – а ты нас потом подбросишь назад?
Он кивнул с таким видом, будто его отсобачили. Да и то, чему радоваться – столько бензина придется извести.
Наконец мы прибыли на место, высадились и вошли в просмотровый зал. Он был набит битком. Кого тут только не было! Все довольные, спокойные. Многие с золотистыми банками пива в руках.
– Дьявольщина! – громко выругался я.
– В чем дело? – спросил Джон.
– Все с пивом. А у нас ни капли выпивки!
– Один момент! – откликнулся Джон. И исчез.
Бедняга Джон.
На нас с Сарой смотрели как на второсортную публику. И то, опять же, чего ждать, если актеру платят в семьсот пятьдесят раз больше, чем автору сценария? Разве народ знает, кто написал сценарий? Он запоминает лишь тех, кто его провалил или обессмертил, – режиссера, актеров, ну, там еще кого-нибудь в этом роде. А мы с Сарой – что ж, трущобные крысы, вот и все.
Джон подоспел с парой пива, как раз когда погасили свет и пошла лента. «Танец Джима Бима».
Я сделал глоток во славу алкоголиков всех стран.
И как только фильм начался, я, как говорят киношники, сделал флэшбэк в то утро, когда я, совсем молодой и не то чтобы больной, но и не совсем здоровый, просто слегка пришибленный, сидел в баре, а бармен мне сказал:
– Знаешь что, малыш?
– Что?
– Мы тут решили провести газовую трубу прямо в зал, вот сюда, где ты сидишь.
– Газовую трубу?
– Да. И когда тебе все это надоест, ты открутишь вентиль, сделаешь несколько вдохов – и привет.
– Чертовски мило с твоей стороны, Джим, – сказал я.
Ну, вот оно. Кино крутится. Бармен отделывает меня в тупике за домами. Я уже говорил, что у меня руки маленькие, а это страшное неудобство в кулачной драке. Как раз у этого бармена кулачищи были громадные. Я еще как-то неудачно открылся, и удары посыпались один за другим. Но мне повезло вот в чем: я не знал страха. И эти потасовки с барменом были для меня времяпрепровождением, не больше. Нельзя же, в самом деле, сутками, не вставая, сидеть на табурете у стойки. А боль не очень и донимала. Боль приходила только утром, и ее можно было перетерпеть, особенно если к утру удавалось добраться до дома.
И вообще, выдерживая по две-три драки в неделю, я в этом деле становился все лучше. А может, бармен плошал?
Но все это кончилось больше сорока лет назад. А теперь я сидел в просмотровом зале в Голливуде.
Нет смысла пересказывать фильм. Лучше вспомнить о том, что осталось за кадром. Там по сюжету одна леди пожелала обо мне позаботиться. Она считала меня гением и решила, что мне не место на улице. В фильме я не выдерживаю ее опеки дольше чем до утра. На самом же деле я прожил у нее полтора месяца.
Эта леди, Телли, жила в большом доме на Голливудских холмах. Вместе с подругой Надин. Обе они были очень влиятельные особы в шоу-бизнесе: занимались музыкой, издательскими делами, всем на свете. Кажется, не было человека, с которым бы они не корешились, давали по две-три вечеринки в неделю, в нью-йоркском духе. Эти перемены были мне не по душе, я развлекался на свой вкус, напивался в стельку и задирал всех гостей без разбору.
Надин жила с приятелем, чуть помоложе меня. Не то композитором, не то дирижером, временно безработным. Поначалу он мне не понравился. Я то и дело натыкался на него или в доме, или во дворике, когда мы оба страдали с бодуна. По утрам. Всегда на нем был этот дурацкий шарф.
Вот как-то поутру, часиков в одиннадцать, вытащились мы с ним оба во двор пососать пивка, чтобы полечиться от похмелья. Его Рич звали. Посмотрел он на меня и говорит:
– Хочешь еще пива?
– Еще бы. Спасибо.
Он сходил на кухню, вернулся, протянул мне банку и сел. Хорошенько приложившись к банке, он тяжко вздохнул и сказал:
– Прямо не знаю, сколько мне еще удастся ее дурить.
– В каком смысле?
– Да не гожусь я ни на что.
– Так это ж замечательно. Продолжай в том же духе.
– Спасибо на добром слове. А сам-то ты как?
– Я на машинке стучу. У меня проблема в другом.
– А что такое?
– Елдак совсем сносился. Подружка попалась ненасытная.
– Я тоже каждую ночь тружусь.
– Беда.
– Хэнк, нас имеют как хотят.
– Да, Рич, эти эмансипированные бабенки взяли над нами верх.
– Это дело надо зашлифовать водочкой, – сказал он.
– Правильное решение, – ответил я.
В тот вечер, к приходу наших подружек, мы оба были уже в отключке.
Рич после этого продержался еще недельку, а потом слинял.
С тех пор я часто натыкался на Надин, гулявшую вокруг дома голышом. Конечно, когда Телли отсутствовала.
– Ты это чего? – спросил я у нее наконец.
– Мой дом, и если мне поблажится провентилировать задницу, спрашивать ни у кого не стану.
– Ой ли? А может, ты на свою задницу приключений ищешь?
– Во всяком случае, ты тут ни при чем. Будь ты хоть последним парнем на всем белом свете, и то б я на тебя не посмотрела.
– Будь я последним парнем, тебе пришлось бы долго ждать своей очереди.
– Скажи спасибо, если я не нажалуюсь Телли.
– Скажу, но ты прекрати передо мной жопой сверкать.
– Свинья!
И она взбежала по лестнице – тюх, тюх, тюх. Задница у нее была здоровая. Где-то в доме грохнула дверь. Я, конечно, Надин не преследовал. Больно дорогое удовольствие.
Вечером вернулась Телли и увезла меня на неделю за город, в Каталину. Заметила, наверное, как Надин распалилась.
В сценарий я этот эпизод не вставил. Нельзя же все втиснуть в один фильм.
Я вернулся из страны воспоминаний в просмотровый зал. Сеанс кончился. Раздались аплодисменты. Мы пожимали протянутые руки, обнимались со всеми подряд. Это было здорово, черт побери.
Меня нашел Гарри Фридман. Мы с ним тоже обнялись, пожали друг другу руки.
Насчет Канна история особая. Пинчот позвонил мне прямо оттуда.
– Приз мы вряд ли сорвем, но подберемся к нему близко.
– Может, Джек Бледсоу пройдет как лучший актер.
– Тут болтают, что французы намерены отдать «Золотую пальмовую ветвь» кому-то из своих.
Отдел рекламы «Файерпауэр» без устали насылал на меня интервьюеров из киношных изданий, чтобы расспрашивать меня о фильме. Зная мое скандальное прошлое, они чуяли во мне лакомую приманку, простачка, которого только подпои – и получишь свою дурацкую сенсацию. И в один непрекрасный вечер им это удалось. Я ляпнул что-то резкое про актера, которого на самом деле любил как человека и профессионала. В общем-то, это была сущая ерунда, какой-то мелкий штрих его характера. Но как мне заявила по телефону его жена, «может, это и правда, но ее не следовало говорить». С одной стороны, она была права, но с другой – не совсем. Нельзя лишать человека возможности честно ответить на прямо поставленный вопрос. Существует, конечно, понятие такта. Но нельзя им злоупотреблять.
Я годами терпел всякие чертовы нападки и даже научился черпать в них вдохновение. Я их никогда в грош не ставил, критиков этих. Ежели этот мир продержится до следующего столетия и я все еще буду жив, ни от кого из этих дерьмовых критиков и следа не останется, а их места займут такие же долбоебы, только посвежее.
Словом, я сожалел о том, что обидел актера. Надеюсь, актеры хотя бы не столь чувствительны, как писатели. Очень хочется в это верить.