— Боже милосердный! — воскликнул я.
— Чтоб я опух, — сказал Крамли. — А еще?
— Третье мая 1942 года, — выпалил я.
— Погибла Кэрол Ломбард. Авиакатастрофа. Гейбл в слезах[376]…
Крамли переглянулся со мной.
— Вы только это можете вспомнить? Про звезд кино — кто когда умер?
— Ну, вот что. Хватит меня дурачить, — произнес голос из загробного мира. — Что вы тут делаете?
— Мы пришли, гм, чтобы… — начал Крамли и сбился.
— Дело в том, что… — продолжил я.
— Не надо, я понял. — Старичок зашевелился и поднял настоящую пыльную бурю. — Вы — вторая серия.
— Вторая серия?
— В последнее время на Маунт-Лоу добираются только те, кто собрался сигануть с обрыва. Правда, никто так и не решается — все спускаются обратно и там, внизу, находят утешение под колесами. А вот сегодня в полдень…
— Сегодня?!
— А почему бы и нет? Можно ведь и проведать иногда старую рухлядь — а то я уже мхом тут зарос без женской ласки, считай, с 1932 года. Несколько часов назад слышу — кто-то крадется через мои залежи дурных новостей… А потом как завопила! Сказка про горшочек каши. Помните? «Горшочек, вари!» И он стал варить. Девочка его запустила. А слово, чтобы остановить, забыла. И чертова каша затопила весь город. Людям приходилось проедать в каше дорожки, чтобы прийти друг к другу в гости. А у меня, вот, не каша, а старые газеты… Так о чем я?
— Завопила.
— Ну да. Где-то примерно между London Times и Le Figaro… Вы когда-нибудь слышали, как кричит осел? Я аж штаны промочил — как она заорала. Думал, стены рухнут от ее крика. Стоит ведь одну стопку завалить — и они все, как костяшки домино… Вся печатно-массовая архитектура. Верная гибель!
— Как при землетрясении…
— Хуже! Бывали у меня землетрясения. Трясло дай боже… Пережил и «Потоп на реке Янцзы», и «Римские походы Дуче». Даже во время самых мощных толчков — в 1932-м — мои карточные домики устояли. А эта фурия — она же страшнее атомной войны. … Пришла, начала на меня орать, обвинять во всех грехах, стала требовать какие-то газеты. За такое-то число такого-то года, за такое-то такого-то… Я говорю ей: посмотри в левом ряду сверху, потом в правом… У меня ведь все по порядку. Слышали бы вы, что она там устроила! Прямо «Пожар в Лондоне» номер два. А потом как хлопнет дверью — и побежала. Наверное, обрыв искать, чтобы с него сигануть. Машину-то вряд ли за ней прислали… Что, так и не догадались, о ком речь? Я ведь нарочно не стал называть имя.
— Откуда же мне знать, — недоуменно пожал плечами я.
— Видите письменный стол с кошачьим наполнителем? Разгребите мусор и найдите там бумаги с вензелями.
Я подошел к столу. Под слоем пыли и какого-то птичьего помета мне удалось обнаружить стопку абсолютно одинаковых приглашений.
— Кларенс Раттиган и… — Я запнулся.
— Читайте, читайте! — сказал старик.
— … и Констанция Раттиган, — выдохнул я, после чего продолжил: — Рады сообщить о своем бракосочетании на вершине Маунт-Лоу 10 июня 1932 года, в три пополудни. Доставка наверх по железной дороге и на моторе. Шампанское для гостей.
— Вы такое не получали? — спросил Кларенс Раттиган.
Я поднял взгляд к потолку и покопался в архивах.
— Кларенс Раттиган и Констанция Раттиган… Постойте-постойте. А как же девичья фамилия невесты… Констанции?
— Намекаете на инцест?
— Ну да, звучит немного странно.
— Смешно сказать, — прошелестели губы, — но это Констанция заставила меня сменить фамилию! Моя фамилия была Оверхольт. И она сказала, что ни за что в жизни не поменяет свой шикарный псевдоним на какую-то второсортную дешевку.
— То есть вы покрестились другим именем прямо перед брачной церемонией?
— Нет, не другим именем. Я вообще принял крещение в первый раз. Дьякон там, в Голливуде, подумал, что у меня не все дома… А вы когда-нибудь пробовали спорить с Констанцией?
— Я…
— Только не говорите мне, что да! «Люби меня — или уходи» — так, кажется, она пела. Очень красивая мелодия. В общем, вымазали меня каким-то маслом — или елеем, черт его разберет… Наверное, второго такого идиота не нашлось во всей Америке — который бы своими руками сжег свое свидетельство о рождении…
— Будь я проклят…
— Да нет, это будь я проклят. Ну, что вы так смотрите?
— На вас смотрю.
— Понятно, — сказал он, — видок у меня не очень. Да и раньше был не ахти… Видите блестящую штуковину там, на столе, рядом с приглашениями? Это рукоятка от трамвайного колокольчика — с трамвая на Маунт-Лоу. Раттиган любила, когда я в него звонил. Я был вагоновожатым этого чертова трамвая… Ради всего святого, есть ли тут где-нибудь глоточек пива? — неожиданно вырулил он.
Я чуть не подавился.
— Вы только что сделали такое признание, объявили себя первым мужем Раттиган, а после этого как ни в чем не бывало переходите к пиву?
— Я не говорил — первым. Одним из нескольких. Так что там насчет пива? — Он пожевал губами.
Крамли со вздохом полез в карманы.
— Вот пиво, и еще есть печенье — бисквит в шоколаде.
— Печеньки! — Старик высунул язык, и я положил на него бисквит Mallomar, который тут же стал таять, как священная облатка. — Печеньки! Шоколад! Женщины! Жить без них не могу!
Он приподнялся, чтобы глотнуть пиво.
— Раттиган, — умоляюще сказал я.
— Ах да. Про женитьбу. Она приехала сюда на моем трамвае — и ее очень разозлила погода, она почему-то решила, что это моих рук дело, и предложила пожениться, а потом, в какую-то ночь, уже после медового месяца, выяснила, что ошиблась, что на самом деле я не могу управлять климатом, быстро охладела ко мне и сбежала. А мое тело уже никогда не будет таким, как прежде… — Старик вздрогнул.
— Это все?
— Что значит — все? А вам удавалось хоть раз выиграть у нее две партии из трех?
— Почти… — тихо сказал я.
После этого я вытащил записную книжку Раттиган.
— А вот что привело нас сюда.
Старик впился взглядом в свое имя, обведенное красным.
— Кто вас сюда направил? — Он снова глотнул пиво. — Погодите… Вы — какой-то писатель?
— Ну, допустим, какой-то…
— Как я вас вычислил! И давно вы с ней знакомы?
— Несколько лет.
— Сочувствую, сынок. Один год с Раттиган — это уже тысяча и одна ночь. Причем в сумасшедшем доме. В общем, мне все понятно. Эта чертовка пометила меня красным, потому что хочет, чтобы ты написал для нее автобиографию. Мемуары. А я ей нужен, как Старый Гейзер[377].
— Не думаю.
— Разве она не просила тебя про нее написать?
— Нет, не просила.
— И зря, между прочим. Идея отличная! Книга про Раттиган! Хищники на свободе! Такая отпетая стерва, как она, тянет на бестселлер! Одна ночь с Раттиган — и утром ты просыпаешься в лучах славы. Давай, сынок, руки в ноги — и вниз, подписывать договор с издательством. И мне тоже отстегнешь процентик. О’кей?
— О’кей.
— А пока — еще печенек и пива. Дальше-то будешь слушать?
Я кивнул.
— Вон на том столике… — кажется, имелся в виду ящик из-под апельсинов, — найдешь список приглашенных на свадьбу.
Я порылся на «столике» и среди кипы счетов откопал листок глянцевой бумаги.
— Тебе что-нибудь известно о происхождении слова «Калифорния»? — спросил он.
— А кто все эти… — начал я, но он остановил меня взглядом.
— Не гони лошадей. Так вот, когда выходцы из Испании пришли на север из Мексики в 1509 году, они привезли с собой книги. В одной из них, изданной в Испании, упоминалась царица амазонок, владычица земли молока и меда — Калифия. Страна, которой она правила, называлась Калифорния. Придя в эту долину, испанцы вкусили молока и меда и решили назвать ее…
— Калифорния?
— А теперь загляни в список приглашенных.
Я заглянул и прочел:
— Калифия! О господи! Мы же пытались ей сегодня позвонить! Где она?
— Именно это и хотела выяснить Раттиган. Когда-то эта Калифия предсказала ей нашу женитьбу — но почему-то не удосужилась предсказать печальный финал. Да-да, это из-за нее Раттиган меня захомутала, а потом устроила весь этот дурдом на вершине с дешевым шампанским. А сегодня, представьте себе, заявилась ко мне и вопит прямо с порога: «Где эта сука?! Ты должен знать!» Я ей в ответ: «Да я-то тут при чем! Это же Калифия! Это она сломала нам жизнь! Давай, Констанция, ату — найди ее и убей! А потом еще раз убей! Смерть Калифии!!!»
Мумия в изнеможении откинулась на свое ложе.
— Вы прямо так ей и сказали? — спросил я. — Именно сегодня?
— Факт! — выдохнул старик. — Послал ее по следу. Пусть найдет эту… пред-исказительницу. — Голос его ослаб. — Еще… бисквит…
Я положил ему на язык печенье. Оно растаяло, и он сбивчиво продолжил:
— Думаете про меня, что я тряпка и увалень? А у меня, между прочим, пол-лимона лежит в банке. Можете проверить. Откуда? Скупал на Уолл-стрит полумертвые акции и дожидался, когда они оживут. С 1941 года случилось много чего — Хиросима, Эниветок[378], скандал с Никсоном… Тогда я и прикупил себе — и IBM, и Bell… Зато теперь я — хозяин шикарных видов на Лос-Анджелес. У меня есть портативный туалет системы Andy Gump. А мальчишка-посыльный из магазина в Глендейле притаскивает мне сюда наверх тушенку, консервированные бобы и бутилированную воду — а я отстегиваю ему чаевые. В общем, жизнь Райли![379] Надеюсь, теперь-то — полная явка призраков моего прошлого?
— Почти.
— Раттиган, конечно, Раттиган… — продолжал старик. — Браво, бис и бурные аплодисменты. В газетах про нее частенько писали… А знаете что? Забирайте-ка их. В четырех первых стопках слева и в шести — справа. Берите то, что лежит сверху. Они все разные. Кошечка немного наследила по дороге в Марокко[380]