— Не надо, пожалуйста, так говорить, — упавшим голосом попросил я.
— Ладно, не буду, — сказала она.
После этого Крамли заботливо, как инвалида, повел меня к выходу.
Глава 27
Я не мог ни спать, ни бодрствовать, ни писать, ни вообще — думать. В конце концов, от всей этой мешанины у меня вскипели мозги, и уже глубокой ночью я решил еще раз позвонить в Святую Вивиану.
Когда Бетти Келли все-таки подняла трубку, голос у нее был такой, как будто она только что вернулась из камеры пыток.
— Не могу… говорить!
— Одну минуту! — взмолился я. — Скажите, вы помните все, что она выкрикивала в исповедальне? Может быть, было еще что-нибудь… важное, существенное? Или странное?
— Да ничего такого… — сказала Бетти Келли. — Слова как слова. Хотя нет, погодите… Она еще все время повторяла: ты должен простить нас всех! Всех-всех! При этом в исповедальне никого, кроме нее, не было. А она говорила — всех нас. Вы слушаете?
— Слушаю, — очнулся я.
— Вам еще что-нибудь нужно?
— Пока нет.
И я повесил трубку.
— Всех нас… — прошептал я. — Простить всех нас!
Я позвонил Крамли.
— Можешь ничего не говорить… — проявил интуицию он. — Уснуть не получилось. Поэтому ты хочешь через час встретиться у Раттиган. Чтобы обыскать дом. Так?
— Ну да, небольшой дружеский налет…
— Налет, говоришь… И что, у тебя есть какая-то конкретная идея? Или просто шило в заднице?
— Просто здравый смысл.
— Засунь-ка его себе знаешь куда? — сказал Крамли и отключился.
— Кажется, с вами не хотят говорить? — обратился я к собственному отражению в зеркале.
— Это с тобой не хотят говорить, — ответило зеркало.
Глава 28
Зазвонил телефон. Я осторожно снял трубку — как будто она была из раскаленного металла.
— Это ты, Марсианин? — спросил голос на том конце провода.
— Генри! — заорал я.
— Да, это я, — сказал голос, — твой маленький цветной брат. Конечно, не такой зеленый, как ты, — и не из летающей тарелки. Извини, тупая шутка.
— И нисколечки… не тупая! — дрогнувшим голосом произнес я.
— Э, э! — осадил меня Генри. — Если ты там будешь распускать нюни, я отключаюсь.
— Не буду, — шмыгнул носом я. — Боже мой, Генри, как же я рад слышать твой голос!
— И много еще у тебя в закромах этих кисломолочных любезностей? Может быть, мне тоже сказать тебе что-нибудь учтивое? Я могу.
— Не надо, Генри. Я и так по уши в дерьме. Мэгги уехала на восток. Конечно, я здесь не один, а с Крамли, но…
— Можешь не продолжать, я понял. Срочно требуется слепой поводырь, который поможет тебе выбраться из кучи дерьма. Подожди минутку, сейчас достану платок… — Он шумно высморкался. — Ну, и когда тебе потребуется мой всевидящий нос?
— Вчера.
— Какая удача. А я как раз тут, неподалеку. В Голливуде, гужуюсь со всякой чернотой.
— Знаешь Китайский театр Граумана?
— Еще бы.
— Через сколько ты смог бы там быть?
— А через сколько тебе надо — тогда и буду. Встречаемся у Билла Робинсона[443] в ботинках для степа. Что — пойдем на кладбище?
— Типа того.
Я позвонил Крамли и сообщил о своих перемещениях. Сказал, что до Раттиган доеду чуть позже, но зато притащу с собой Генри.
— Слепой в поводырях у слепого, так-так, — сказал Крамли.
Глава 29
Он стоял точно там, где и обещал: в оттисках «неподражаемых» танцевальных туфель Билли Робинсона, когда-то сошедшего с негритянской галерки в центр парадной площади, чтобы тысячи белых проходили мимо и кланялись.
Стоял прямо и неподвижно — и только ноги в отпечатках Робинсона слегка притоптывали — как бы сами собой. Глаза прикрыты, рот — тоже, чтобы где-то там, внутри, наслаждаться картинами воображения.
Я встал прямо перед ним и сделал короткий выдох.
Рот Генри ожил.
— Ага! Риглис-гам — двойная мята — с нею жизнь вдвойне богата! Кто не верит — выйди вон! — Он со смехом взял меня за локти. — Да ты неплохо выглядишь, брат! Это я тебе не глядя говорю. А голос у тебя всегда был как у чуваков, которые на экране.
— Сказывается привычка нырять в кино с головой…
— Ну, дай же я тебя помну, братишка. Ага, чую, без пива тут не обошлось…
— Ты выглядишь просто шикарно, Генри.
— Мне самому всегда было интересно — как я выгляжу…
— Примерно так же, как Билл Робинсон бил степ.
— Кстати, я правильно попал в его туфли? Только не говори «нет»!
— Абсолютно точное попадание. Спасибо, что пришел, Генри.
— А как не прийти? Уже лет сто носа на кладбище не совал. Могилки уже по ночам снятся. А что здесь за кладбище, брат?
Я оглянулся на псевдовосточный фасад театра Граумана.
— Кладбище призраков. Я сам их так назвал, когда мне было лет шесть. Был в кино, прокрался за экран — и увидел всех этих черно-белых тварей изнутри. Представляешь, перед тобой огромный Фантом[444], который играет на органе, а потом сбрасывает маску и вырастает еще больше, во весь экран, и хочет убить тебя взглядом… И все это двигается прямо у тебя перед глазами — серое, полуразмытое… И ты знаешь, что эти актеры давно умерли… Что они — настоящие призраки. И они прямо рядом с тобой…
— И ты рассказал об этом своим предкам?
— Обижаешь.
— Благоразумный мальчик… Чем-то таким восточным потянуло. Мы уже у Граумана? Сразу чувствуется. Не какая-нибудь тебе дешевая забегаловка.
— Сюда. Давай подержу дверь.
— Э, да тут темнотища. Фонарик взял? Надо всегда ходить и размахивать фонариком, чтобы все думали, что ты крутой.
— Вот фонарь, Генри.
— Говоришь, призраки?
— Тридцать лет по четыре сеанса в день.
— Не надо придерживать меня за локоть. Я так чувствую себя беспомощным. А если упаду, лучше сразу пристрели!
И он пошел сам, почти не касаясь кресел, по направлению к оркестровой яме и дальше — туда, где шумел бескрайний черный океан.
— Здесь что — еще темнее? Дай-ка включу фонарик.
Он нажал на кнопку.
— Ну вот, — улыбнулся он. — Так-то лучше.
Глава 30
В цокольном этаже совсем не было освещения. И по всему коридору — комнаты, комнаты, комнаты… Все увешанные зеркалами, в которых множились и дробились блики. И пустота — целое море безжизненной пустоты…
Мы вошли в первую, самую большую. Генри встал посередине и пустил луч фонаря по кругу, как будто это был луч маяка.
— Да тут и правда их полно…
Луч захлебнулся и потонул в океанских глубинах.
— И они здесь другие — чем наверху. Словно еще призрачнее. Меня всегда смущали зеркала и то, что принято называть отражением. Как будто это ты — но еще один… Где-то там, подо льдом, метра полтора в глубину… — Генри протянул руку и коснулся зеркальной поверхности. — Эй, есть тут кто?
— Только ты, Генри, — ты и я.
— Проклятье… Хотел бы я знать это наверняка.
Мы двинулись вдоль холодной череды зеркал.
И они, призраки, не заставили себя ждать. Причем не просто призраки. Вполне реальные надписи. На зеркалах. Наверное, я чересчур порывисто вздохнул, потому что Генри направил фонарик мне в лицо.
— Что — увидел там что-то, чего я не вижу?
— Да, черт возьми!
Я протянул руку к мертвяще-холодному окну в другое время.
На пальце остался след древней губной помады.
— Ну? — Генри наклонился вперед, как будто пытался что-то рассмотреть. — Что там?
— Марго Лоренс, R. I. Р.[445], октябрь, 1923.
— Кто-то прикопал ее здесь, за зеркалом?
— Не думаю. Вон там, выше на целый метр, еще одно: Хуанита Лопес, лето двадцать четвертого.
— Ни о чем не говорит.
— Следующее зеркало: Карла Мур, Рождество, двадцать пятый год.
— Есть! — сказал Генри. — Эту я помню. Фильм был немой, но один мой зрячий дружок читал мне титры. Точно — Карла Мур! И не в последней роли.
Я посветил фонариком.
— Элеонора Твелвтриз, апрель двадцать шестого, — прочитал я.
— Помнишь, «Кот и канарейка»[446] — но, кажется, там была… Хелен Твелвтриз?
— Может, это ее сестра? А может, и нет. Трудно сказать, когда кругом сплошные псевдонимы. Люсиль Лесюэр стала Джоан Кроуфорд[447], Лили Шошуан — Клодетт Кольбер[448], Глэдис Смит — Кэрол Ломбард[449]. А Кэри Грант[450] на самом деле был Арчибальдом Личем.
— Тебе пора вести телевикторину. — Генри вытянул руку. — А там что?
— Дженнифер Лонг, двадцать девятый год.
— Она ведь, кажется, не умерла?
— Ну да, она пропала. Примерно тогда же, когда ангелы спели аллилуйя сестричке Эйми[451].
— Много их там еще?
— Столько же, сколько зеркал.
Генри облизнул палец.
— А помада-то ничего! Отлично сохранилась. А какого цвета?
— Эта — «Оранж», от Tangee. А это «Летний зной», от Coty, а вот эта — Lanvier, «Вишня».
— Интересно знать, для чего эти милые дамы написали здесь свои имена и даты смерти?
— Боюсь, Генри, что это сделали вовсе не сами «милые дамы»… Все это — дело рук одной единственной милой… женщины.
— Женщины, но не дамы? Ага… Подержи-ка мою трость, я должен подумать.
— У тебя же нет трости, Генри.
— Правда, забавно, когда твоя рука ощущает предметы, которых нет? Ну, ладно. Хочешь, чтобы я сам догадался?
Я молча кивнул — зная, что Генри этого не увидит, но все равно вычислит по движению воздуха. Мне хотелось, чтобы он сам произнес это имя — именно он. Генри лучезарно улыбнулся — и зеркала ответили ему не менее чем сотней улыбок.