— Констанция… — Он дотронулся до холодного зеркала. — Та самая Раттиган.
Глава 31
Генри еще раз провел пальцем по красному следу от помады, после чего дотронулся до губ.
Потом перешел к следующей надписи и попробовал ее на язык.
— Между прочим, вкус разный, — сказал он.
— Так же, как и у женщин… — заметил я.
— Все возвращается[452]…— Он прищурил глаза, как будто смотрел куда-то вдаль. — Господи, сколько женщин прошло через мои руки и через мое сердце. Я их не видел — они приходили, уходили… И у каждой был свой запах. А теперь — все возвращается. Все просто ходит по кругу. У меня такое чувство, что я сосуд, который заткнули пробкой.
— У меня тоже такое чувство.
— Брось! Крамли говорит, если ты отвинчиваешь вентиль, лучше отойти в сторонку. Ты у нас пацан что надо.
— Я не пацан!
— Вот-вот… Именно так говорят пацаны лет в четырнадцать, когда у них ломается голос и начинают расти усы.
Он снова вернулся к зеркалу, тронул пальцем помадный след и уставился незрячим взглядом на остатки древнего вещества.
— Значит, думаешь — Констанция?
— Не думаю — чую.
— Чуйка у тебя мощная, нечего сказать… Это я еще по твоей писанине понял — мне читали. Знаешь, маманя моя как говорит? «Одна хорошая чуйка — лучше, чем два мозга». Народ-то все больше мозгом пользуется — вместо того чтобы прислушаться к тому, что сидит под ребрами. Как его там? Гонг… нет, ганг… Ганглий, что ли? Но маманя по-другому его называет — паучок внутри. Как только она видит какого-нибудь долбаного политика, у нее сразу открывается чуйка — где-то в районе желудка. Если паук там шебуршит, то она улыбается, и это значит — да. А если сжимается в комочек, то она глаза прикрывает, это значит — нет. И у тебя эта штука тоже есть. Моя мать тебя сразу раскусила, по книжкам. Говорит, рассказы у него странные (по-моему, она хотела сказать — страшные), и пишет он их не серым веществом. И он умеет дергать своего паука за лапки — вот что сказала моя… маманя. «Этот парень никогда не будет болеть, его никогда никто не отравит, потому что он все выблюет, и он знает, как растормошить своего паука». А еще сказала — этот не станет по ночам заниматься всяким непотребством, чтобы состариться молодым. Он мог бы стать хорошим врачом — кто знает, как найти болячку, вырвать ее, а потом выбросить.
— Она что, правда так говорила? — У меня покраснели щеки.
— Такая у меня маманя. Родила двенадцать детишек, схоронила шестерых — остальных вырастила. Два мужа, один — дурной, другой — хороший. Во всем до тонкости разбиралась, знала даже, на каком боку надо лежать в постели, чтобы запора не было…
— Жаль, что я не был с ней знаком…
— Она всегда здесь… — Генри приложил ладонь к груди.
Затем он снова вгляделся в невидимые зеркала и, вынув из кармана черные очки, протер их и надел.
— Так получше. Черт. Раттиган с этими надписями… она что — совсем там съехала? Хотя, положа руку на сердце, — была ли она когда-нибудь нормальной?
— Бывает иногда. В открытом море. Я слышал, она плавает там с морскими котиками, тявкает вместе с ними по-тюленьи. Вольная душа[453].
— Ну и оставалась бы там.
— Типа, второй Герман Мелвилл? — усмехнулся я.
— Извини, не расслышал?
— Да это я читаю «Моби Дика» — уже лет пять… Мелвиллу надо было оставаться в море — со своим любимым дружком Джеком. На берегу у него душа разрывалась на части. Он и не жил — просто старел и двигался к смерти. Тридцать лет неизвестно зачем проторчал на таможенном складе…
— Жаль сукина сына, — сказал Генри.
— Да, жаль сукина сына, — тихо повторил я.
— А Раттиган? Ей, что ли, тоже лучше жить в море, а не в этом роскошном доме на берегу?
— Роскошный, большой, белый… Все правильно. Только это не дом. Это — гробница, в которой живут призраки из кинопроектора. Огромные — сорок футов в высоту и пятьдесят лет в ширину. Как в тех фильмах на большом экране. Как в старых зеркалах… И еще — одинокая баба, которая почему-то их всех ненавидит…
— Да, жаль сукина сына, — сказал Генри.
— Да и суку тоже… — добавил я.
Глава 32
— Давай еще глянем, — сказал Генри. — Включи фонарь, чтобы я мог идти без трости.
— Ты действительно чувствуешь, когда есть свет, а когда нет?
— Наивный. Читай имена!
Я взял его за руку, и мы снова двинулись мимо зеркал — я зачитывал ему имена и фамилии.
— А даты под ними? — строго спросил Генри. — Они идут по возрастанию?
Ну да, они шли по возрастанию: 1935. 1937. 1939. 1950. 1955… И возле всех были имена, и все разные. Имена, имена, имена…
В конце концов Генри сдулся.
— Больше не могу… — сказал он. — Может — хорош?
— Еще одно. Читаю дату — тридцать первое октября прошлого года.
— Кстати, ты заметил — вся фигня всегда случается с тобой на Хеллоуин?
— Мудакам всегда везет, — пожал плечами я.
— Так, дата есть… — Генри тронул зеркальный лед. — А имени что — нет?
— Нет.
— Значит, наверняка вернется и впишет. Тихонько, по темноте — так, чтобы ни одна тварь не услышала. Она ведь…
— Тсс, Генри… — Я вгляделся в глубину зеркального коридора, в самую гущу призраков.
— Слышь, братан. — Генри взял меня за руку. — Пойдем-ка отсюда.
— Еще одно, точно последнее… — Я сделал десяток шагов и остановился.
— Подожди, не говори… — Генри втянул в себя воздух. — Под тобой пол… кончился.
Я посмотрел вниз, в круглый люк. Взгляд проваливался в черную бесконечность.
— Судя по звуку, там пусто… — Генри снова вдохнул. — Это ливневый сток, не канализация!
— Да, он под задней стеной.
— О господи!
Мы вздрогнули, потому что где-то в глубине стока зашумела вода, распространив в воздухе запах свежести и альпийского луга.
— Дождь шел пару часов назад, — сказал я. — Вода из водостоков доходит сюда где-то за час. Обычно там сухо — большую часть года. Набирается после дождя — а потом все уходит в океан.
Я наклонился и ощупал края люка. Ну да, лестница.
Генри все понял и насторожился.
— Надеюсь, спускаться не собираешься?
— Зачем? Там темно и холодно, и до моря плыть черт знает сколько. Да и утонуть можно ненароком.
Генри хмыкнул.
— Представляешь, она приплывет сюда, чтобы проверить, как тут поживают ее надписи?
— Можно просто спуститься из кинотеатра…
— Эгей! Смотри-ка, воды прибыло!
Из люка дохнуло леденящим ветром.
— О боже, нет! — заорал я.
— Что там?!
Я изо всех сил всматривался в темноту.
— Там что-то было! Я видел!
— А я и сейчас вижу…
Луч фонарика в отчаянии заметался по зеркалам, в то время как Генри схватил меня за локоть и потащил прочь от проклятой дыры.
— Нам туда? Правильно? — выкрикнул он.
— Хочется верить, что туда! — откликнулся я.
Глава 33
Такси выкинуло нас на обочине — прямо за белокаменной арабской крепостью Раттиган.
— Не я буду, если этот счетчик не натикал нам лишнего… — сказал Генри. — К черту, теперь буду рулить сам.
Крамли был обнаружен нами не сиротливо сидящим у ворот со стороны берега, а уютно расположившимся наверху, у бассейна, с целой батареей мартини — причем два стакана уже были пусты. Окинув туманным взором все это великолепие, он пояснил:
— Подготовку к вашим неподражаемым выходкам считаю законченной. Цитадель надежно укреплена… Рад тебя видеть, Генри. Ты еще не пожалел о том, что приперся сюда из Нью-Орлеана, чтобы жрать все это дерьмо?
— Если я не ошибаюсь, здесь пахнет водкой? Давай ее сюда — все сожаления как рукой снимет.
Один стакан я протянул Генри, а другой схватил сам, не дожидаясь, пока Крамли начнет допрос с пристрастием.
— Выкладывай… — проворчал он.
Я рассказал ему про Граумана и про подвально-гардеробные зеркала.
— А еще, — похвастался я, — я составил списки…
— Сделай паузу. А то я что-то резко протрезвел. Надо хлопнуть еще стаканчик… — Он помахал нам очередным мартини. — Ладно, валяй. Зачитывай список.
— Мальчишка-разносчик на Маунт-Лоу. Соседи Царицы Калифии на Бункер-Хилл. Секретарша отца Раттигана. Киномеханик с верхнего этажа Китайского театра Граумана…
— Что за фрукт? — встрял Генри.
Я рассказал про Рустлера, чахнущего над грудами старых пленок. Про женщин, которые печально взирают с фотографий на стенах и от которых остались только голые имена.
Генри нахмурил брови.
— А список этих дам у тебя есть? — спросил он.
Я принялся зачитывать из блокнота:
— Мейбл. Хелен. Мэрили. Аннабел. Хейзел. Бетти Лу. Клара. Поллианна…
Крамли выпрямился.
— А список имен на зеркалах в подвале?
Я покачал головой:
— Нет, там было слишком темно.
— Зато у меня есть, — сказал Генри, постучав пальцем по черепу. — Хейзел. Аннабел. Грейс. Поллианна. Хелен. Мэрили. Бетти Лу… Засекай совпадения.
Генри продолжил оглашать имена, а я ставил галочки в своем карандашном списке. Нашлись все до одной.
И тут на небе сверкнула молния. Свет погас. Сразу стало слышно, как ревет прибой, облизывая длинным шершавым языком прилегающий к дому пляж. В наступившей темноте проявился берег, посеребренный светом луны.
Потом ударил гром — и это стимулировало работу моей мысли.
— Насколько я знаю, у Раттиган сохранились полные списки всех выпусков Академии — с фильмографиями, годами жизни, ролями. Учитывая, что для нее все бабы — соперницы, это вполне вяжется с фотками в старой кинорубке и исписанными зеркалами в подвале…
Вдалеке снова загрохотало. Свет, мигнув, включился.
Мы зашли в дом и отыскали ежегодники Академии.
— Проверьте имена с зеркал, — сказал Генри.
— Да знаю, знаю, — проворчал Крамли.
Через полчаса мы имели на руках ежегодники за тридцать лет со вставленными в них скрепками.