— Нет, не все. Понимаешь, я чувствую, что если мистер Электрико наставил меня на праведный путь — то и я должен сделать то же самое. Во мне до сих пор сидит его сила, его электричество — как оберег. И сейчас у меня есть выбор: потратить его на себя — или отдать для ее спасения…
— Старик, ты бредишь!
— Это не бред — озарение. По-другому жить я не умею. Когда я женился, друзья говорили Мэгги, что я — пассажир из ниоткуда в никуда. Я ей тогда сказал: «Я — пассажир на Луну и на Марс, хочешь со мной?» И она ответила: хочу. И все было ведь не так уж и плохо, правда? Так почему бы по дороге к «благослови меня, святой отец»[496] и счастливому закату дней не отыскать в своем сердце местечко и для Раттиган? И не взять ее с собой…
Крамли сидел с остановившимся взглядом.
— Ты все это сейчас серьезно говоришь?
Он протянул руку и потрогал щеки у меня под глазами, потом лизнул пальцы.
— Ну, вот опять, — пробурчал он. — Соленая водичка. Твоя жена говорит, что ты плачешь даже над записными книжками… — добавил он.
— А как же, ведь в них полно людей, которые уже давно на кладбище… Знаешь что — если я сейчас сдамся, я себе этого не прощу. И тебя не прощу, если ты меня уговоришь сдаться.
Некоторое время Крамли сидел молча, а потом вылез из машины.
— Подожди меня, — сказал он, пряча взгляд. — Пойду отолью.
Глава 42
Вернулся он не скоро.
— Умеешь же ты вынести человеку мозг… — сказал он, залезая в свой драндулет.
— Да ладно, всего лишь легкое сотрясение.
Крамли скорчил мне рожу.
— Чудо ты в перьях.
— Сам такой.
Мы медленно поехали вдоль берега к дому Раттиган. Я сидел и молчал.
— Что на этот раз? — спросил Крамли.
— Я думаю, почему все так… — сказал я. — Констанция… Женщина-молния. Женщина, которая смеется и ходит по проволоке под куполом… Актриса, которая играет морских котиков. И она же — дьявол во плоти, самая злобная тварь в переполненном ковчеге жизни…
— Спроси об этом Александра Великого, — отозвался Крамли, — или гунна Аттилу, который любил собак. Или Гитлера. Не забудь еще Сталина, Ленина, Муссолини, Мао, весь их чертов Анвильский хор. Роммеля[497], который был прекрасным семьянином. Может ли один и тот же человек ласкать кошек и резать человеческие глотки? Жарить пирожки и поджаривать людей? А как мы умудряемся любить Ричарда Третьего, зная, что он топил младенцев в бочках с вином? Почему у нас Аль Капоне[498] — звезда экрана? Бог не даст тебе ответа.
— Да я его и не спрошу. Он же нас отпустил. Снял с нас узду: паситесь сами по себе. Не помнишь, кто это сказал: «Виски сделало то, что было не под силу Мильтону[499], чтобы оправдать действия Бога по отношению к Человеку»[500]. Я бы продолжил: «А Фрейд жалеет розги и портит детей, чтобы оправдать действия Человека по отношению к Богу».
Крамли фыркнул:
— Да у этого Фрейда в башке тараканов было как в тыкве семечек… Я лично всегда считал, что каждый прыщавый придурок должен получать по зубам.
— Мой отец ни разу в жизни не дал мне по зубам.
— Да кому ты нужен? Ты же, как рождественский кекс, который зачерствел, потому что никто его не ест.
— Скажи, Констанция — красивая?
— По-моему, ты принимаешь за красоту просто… задор. Помню, за границей меня этим сильно озадачили француженки. Они же там просто из кожи вон лезут, чтобы продемонстрировать, как в них бурлит жизнь: и глазки строят, и ручкой машут, чуть ли не пританцовывают на ходу… Констанция — такая же. Если она не будет держать себя в режиме полной мощности, а еще лучше — на грани короткого замыкания, то она сразу превратится в…
— Страшилу? Нет!
— Дай-ка! — Он сорвал у меня с носа очки и посмотрел сквозь них. — Так и есть — розовые! Что ты видишь, когда ты без них?
— Да на что тут смотреть?
— Действительно. На что тут смотреть!
— Другое дело — Париж весной. Париж под дождем. Париж в канун Нового года…
— Ты там был?
— В кино видел. Париж. Отдай.
— Пусть полежат у меня — до тех пор, пока слепой Генри не обучит тебя вальсировать. — Крамли засунул очки себе в карман.
Подъехав к фасаду беломраморного дворца, мы увидели две темные фигуры, сидящие у бассейна со стороны моря. Под зонтиком, который отлично защищал их от луны.
Мы с Крамли вскарабкались на дюну и присоединились к слепому Генри и злобному Фрицу Вонгу. Стоит ли говорить, что перед ними стоял поднос с мартини.
— Я знал, — сказал Генри, — что после ливневого стока вам потребуется новый приток сил. Берите. Пейте.
Мы взяли. Выпили.
Потом Фриц обмакнул свой монокуляр в водку, вставил на место и произнес: «Так-то будет лучше!» — И немедленно выпил.
Глава 43
Я расставлял вокруг бассейна складные стулья.
Некоторое время Крамли исподлобья наблюдал за мной, после чего произнес:
— А теперь — финал детективной истории Агаты Кристи! Пуаро устраивает у бассейна сходку всех подозреваемых. Я угадал?
— В самую точку.
— Поясни.
Я пояснил.
— Этот стул — для коллекционера старых газет с Маунт-Лоу.
— Он что — будет давать показания заочно?
— Да, заочно. Следующий стул — для Царицы Калифии, давно почившей вместе со своей хиромантией и френологическими шишками[501].
Я шел вдоль бассейна.
— Третий стул — отец Раттиган. Четвертый — киномеханик с горных вершин Китайского театра Граумана. Пятый — Дж. У. Брэдфорд, он же — Таллулла, он же — Гарбо, Свенсон и Кольбер. Шестой — профессор Квикли, он же — Скрудж, он же — Николас Никльби[502], он же — Ричард Третий. Седьмой стул — я. Восьмой — Констанция…
— Погоди-ка…
Крамли встал и прикрепил мне на рубашку свой полицейский значок.
— Мы тоже хотим, — сказал Фриц, — послушать очередную залепуху от Нэнси Дрю[503].
— Схорони-ка подальше свой монокуляр, — сказал Крамли.
Фриц схоронил.
— Ну что, стажер, начинаем?
Новоиспеченный стажер подошел к стульям.
— Итак, я — Раттиган, — сказал Крамли, — бегу под дождем с двумя Книгами мертвых. Кто-то уже умер, кто-то — вот-вот умрет…
Я выложил книжки на стеклянную столешницу и продолжил:
— На данный момент нам всем известно, что одну из книжек с покойниками послал в припадке ностальгического безумия Квикли. Он хотел напугать Констанцию — и ему это удалось. Далее… Констанция пускается в бегство от прошлого, от воспоминаний о своей стремительной, бурной и никчемной жизни.
— Метко подмечено… — вставил Крамли.
Я замолчал.
— Извини, — сказал Крамли.
Я взял в руки записную книжку Констанции с ее личным списком телефонов.
— А что, если Констанция испытала слишком сильное потрясение от своей старой Книги мертвых? Слишком близко к сердцу приняла свое прошлое, в котором уже так много утрат и потерь? И не нашла ничего лучшего, чем просто покончить с ним… Например, уничтожить его, а вернее — его свидетелей, одного за другим? Что, если она сама пометила красным все фамилии, а потом просто забыла?
— Если бы да кабы… — сказал Крамли.
— Ладно уж, дадим идиоту выразить свой восторг[504]…— Фриц Вонг вставил в глаз монокуляр и всем телом подался вперед. — По-моему, завязка отличная: Раттигангстер решает убить, покалечить или как минимум — напугать свое собственное прошлое, ja?[505] — глубоким тевтонским голосом сказал он.
— И ты предлагаешь в этом ключе разыграть все последующие сцены? — уточнил я.
— Вот-вот — и, если можно, побольше действия, — оживился Фриц.
Я перешел за первый пустой стул.
— Это — тупик старой троллейбусной ветки на Маунт-Лоу.
Фриц и Крамли кивнули, сразу увидев перед собой мумию, спеленутую в газетные заголовки.
— Погодите… — Слепой Генри прищурился. — Порядок, теперь и я на месте.
— Там, на Маунт-Лоу, находится ее первый муж — ее первая крупная ошибка. Кроме того, на холм ей нужно, чтобы найти газеты со своими прежними «я» — и уничтожить их. Она поднимается туда, забирает газеты — там же, где взял их и я, а потом что-то кричит ему на прощание. То ли обвал произошел от этого ее крика, то ли она просто случайно задела стопку газет — этого теперь никто не узнает. Итог в любом случае один: трамвайщик с Маунт-Лоу тонет в лавине плохих новостей. Так?
Я посмотрел на Крамли — его губы сложились в круглое «о’кей». Фриц тоже коротко кивнул. А Генри, как всегда, услышал всех безмолвных и жестом показал: продолжай.
— Стул номер два. Бункер-Хилл — Царица Калифия. Предсказывает будущее, рисует судьбу.
Я взялся за стул, всем своим видом выразив готовность толкать перед собой африканского слона на роликах.
— Итак, что сделала Констанция? Просто немного поскандалила у нее под дверью. Калифию никто не убивал — так же как никто не убивал египетскую мумию с Маунт-Лоу. Ну да, Раттиган на нее наорала — потребовала отменить все ее поганые предсказания светлого будущего. Давняя история. Когда-то Калифия эффектно развернула перед ней свой папирус, на котором был начертан ее жизненный путь. Констанция повелась, и, как слепая летучая мышь, — да простит меня Генри, — полетела исполнять предсказания. Но разве Калифия ее обманула? Да ничего подобного! Будущее было сказочным? На все сто! И вдруг, спустя годы, уже в финале игры, Констанция требует отказаться от этих предсказаний. Калифия вынуждена согласиться — и говорит заведомую неправду, просто чтобы сохранить себе жизнь. Но потом от волнения, исключительно по неосторожности, срывается с лестницы и погибает. Это не убийство. А элементарное нарушение техники безопасности.