Любовь еще не все, не хлеб и не вода. Можно ли судить человека, который выбрал хлеб и воду?
Любовь еще не все…
– Ты надолго? – спросила она. Не самый удачный вопрос.
– На пару недель, – ответил Шибаев.
– Я думала, что никогда больше не увижу тебя.
– Гора с горой не сходится… – ответил он неопределенно.
– Я так рада, что ты приехал. Я глазам не поверила, когда увидела тебя в музее… Я почувствовала, что ты стоишь рядом, честное слово! Сашенька, что же мне делать? – Она вдруг заплакала.
Шибаев притянул ее к себе, она прижалась лицом к его груди – он почувствовал ее мокрое лицо, теплые слезы. Инга плакала, не всхлипывая, словно стеснялась своих слез. Шибаеву показалось, что она даже перестала дышать. В том, как беззвучно она плакала, была такая безнадежность, что ему стало жалко Ингу. Он поднес к губам ее ладонь. Она, как когда-то летом, стала подставлять для поцелуя каждый палец по очереди. И он целовал ее пальцы, а она продолжала плакать.
– Ладно, – сказал он наконец, – хватит. Иди умойся.
Она послушно поднялась. Стояла перед ним, обнаженная…
…Он вспомнил, как летом она расхаживала по комнате нагишом, удивляя его своей раскованностью. Как она вырывала у него простыню, когда он пытался прикрыться – ему было непривычно и неловко, а она хохотала. Инга не стеснялась своей наготы. «Нудистка», – ворчал он притворно, не в силах отвести от нее взгляд. «Какой ты еще мальчик, – поддразнивала она его. – Маленький, стеснительный и глупый… Никогда бы не подумала!»
«А как она с этим, из музея? – вдруг подумал Шибаев. – Тоже… так?»
– Сашенька, ты меня еще любишь? – спросила она, обхватив его лицо ладонями и заглядывая ему в глаза.
– Люблю, – ответил он. – Ты же знаешь.
Рассмеявшись, она принялась покрывать поцелуями его лицо, частыми, быстрыми, как будто клевала.
Ее смех растопил лед. Шибаев вдруг почувствовал, что ему все равно, с кем она. В эту самую минуту она с ним, и понимание этого обрушилось лавиной. Это было главным, а не его ревность, обида, желание причинить ей боль.
– Я люблю тебя, – повторял он, глядя ей в глаза, смирившись. – Люблю! Если бы ты только знала, как я тебя люблю!
– Сашенька, любимый мой, чудо мое, мальчик мой, – приговаривала Инга, осыпая его поцелуями и прижимаясь к нему. – Я люблю тебя, люблю, люблю.
Глава 11. Шаг навстречу
Было уже темно, когда они вышли из гостиницы. Инга, с осунувшимся заплаканым, зацелованным лицом, шла неровно, поминутно оступаясь, опираясь на руку Шибаева.
– Сашенька, – сказала она, – мне нужно идти… – Выскользнув из-под его руки, она призывно помахала желтому такси. Машина плавно затормозила у кромки тротуара. – Я позвоню!
Дверь захлопнулась, отсекая Ингу от него, такси, сверкнув красными огоньками, исчезло за поворотом. Шибаев остался один на темной, пустынной улице.
Он шел, куда глаза глядят, поддавая ногой пустые жестянки из-под кока-колы. Жестянки оглушительно тарахтели, катясь по асфальту.
Над Манхэттеном висела полная холодная луна. Шибаеву не хотелось назад в гостиницу. Ему не хотелось гулять. Ему не хотелось спать. Он с удовольствием напился бы, но магазины были закрыты, а напиваться в баре на виду у всех – какое уж тут удовольствие! Ему хотелось оглушить себя и избавиться наконец от докучных мыслей, поисков ответа на вопросы, на которые ответов не было…
…Инга ехала домой. Только оказавшись в своей машине, она включила мобильный телефон. И сразу же раздались начальные аккорды Первого концерта Чайковского. Звонил Иван. Услышав голос Инги, он закричал:
– Я чуть с ума не сошел, трезвоню весь день! Что случилось? Где ты была?
– Ничего, – ответила Инга. – Вышла в парк… не очень хорошо себя чувствовала. Сейчас еду домой.
– Ты заболела? – в голосе Ивана звучала тревога.
– Да нет, – Инга почувствовала досаду. – Уже все в порядке.
– Нужно показаться врачу, – сказал Иван. – А может, ты… ждешь ребенка? Я читал, что у женщин в это время возникают всякие желания и депрессия.
– Нет, – ответила Инга и замолчала. У нее не было сил разговаривать. К чувству вины примешивалось раздражение – забота Ивана казалась настырной.
– Ты… – осторожно спросил он, не дождавшись подробностей. – Ты… о’кей?
– Да, я в порядке, – отозвалась Инга. – Как ты?
Разговор не клеился. Инга понимала, что муж заслуживает хотя бы убедительного вранья, что он готов поверить любому ее объяснению и рад обманываться. В своем простодушии он ничего не заподозрит, нужно только дать ему сладкую косточку – ласковое слово, что-нибудь вроде: «Страшно соскучилась, жду с нетерпением, когда ты вернешься?» Все, что обычно говорят умные женщины, желающие сохранить семейный очаг. Разумом-то она понимала, а выдавить из себя хоть слово не могла. Дурак тот, кто сказал, что все женщины расположены к измене и изменяют с легкостью. Не все.
Молчание в трубке затягивалось. Инга плакала и старалась не всхлипывать, чтобы Иван не понял, что она плачет. Но он понял.
– Инга, – сказал он тихо, – Инга… Я люблю тебя. Что бы ни случилось, я тебя люблю. Не пугай меня.
– Я тебя тоже люблю, – ответила она. И добавила тихо: – Прости меня…
Тут ей пришло в голову, что час назад она повторяла свое покаянное «прости» Шибанову. Ей было жалко и Сашу, и Ивана. И себя. Похоже, вся ее налаженная жизнь летит неизвестно куда… Нет, не летит, а стоит на краю пропасти, покачиваясь, разбросав руки в стороны, ожидая знака…
…Она переступила порог своего нового дома, включила свет. Громадная комната, не комната, а зал, освещенная торшерами и бра, напоминала грот или пещеру. Инга любила свой дом. Широкая стеклянная дверь-окно, от пола до потолка, выходила на большую веранду, скрытую от внешнего мира кустами рододендрона. Брокер по ее просьбе поинтересовался у хозяина, какого цвета кусты. Оказалось, малинового, а внутри цветков золотые тычинки. И расцветают ровно пятнадцатого мая, и цветут ровно три недели. А внешний мир – заповедный дикий лес. «Вам повезло, – сказал брокер. – Таких домов на рынке раз-два и обчелся…»
Они выбирали мебель, посуду, ковры. Это было как игра. Игра в свой дом. После поездки в Россию Инга вернулась чужая, и Джон это отметил. Отметил, но со свойственным ему великодушием промолчал. В той стране прошло ее детство, юность, первая любовь… Мало ли, кого она встретила, думал Джон. Самое главное, что она вернулась.
Инга поднялась на второй этаж и разделась. Ее знобило. Она не могла согреться. Проскользнула в прозрачную кабинку душа, открутила блестящий кран. Стояла, подставив лицо горячим сильным струям. Мелькнула мысль, что она смывает следы. Сожаление укололо остро. И она снова заплакала. Кажется, заплакала. Из-за струй воды было непонятно.
Облако пара заполнило кабинку. Вода становилась все горячей. Инга вдруг почувствовала, что сейчас упадет. Дернула скользящую дверь, выпуская пар, с трудом завернула кран, резко вдохнула рванувшийся в кабинку свежий воздух, показавшийся ей ледяным.
Набросила халат. Уселась перед зеркалом. Смотрела на свое осунувшееся лицо и остро себя ненавидела.
Любовь еще не все…
В полночь позвонил Грег – видимо, ночные звонки тоже стали входить у него в привычку, как и ночные визиты.
– Привет, – поздоровался он. – Спишь?
– Уже нет, – ответил неприветливо Шибаев. – Что-нибудь случилось?
– Случилось, – пожаловался Грег. – Завтра я бебиситтер. Тришу нужно везти на прививки, все заняты, я – единственный свободный художник. И нет чтобы по-хорошему попросить. Нет! Сразу права качать: ты отец, ты должен, это твой ребенок, хоть что-нибудь сделай… Разве я отказываюсь? Я и рта не успел раскрыть. «Твой ребенок!» Не спорю, может, и мой. И мама туда же – ты должен, собственное родное дитя, бедный ребенок… Так что завтра никак, Сашок.
– Что никак? – не понял Шибаев.
– Ну, к этой персоне Ирине. Завтра никак. Но! – Шибаев представил, как Грег проткнул указательным пальцем воздух. – Я покрутился вокруг дома, она уходит на службу в семь сорок пять, работает в «Ройял Спа» медсестрой. Это всякие процедуры, массажи, ванны. Работает до четырех. Живет одна. Я даже к ним в регистратуру сунулся, говорю, у вас тут одна красавица работает, зовут Ирина, что да как, замужем ли, дети… Якобы шкурный интерес, хочу, мол, записаться на лечебную гимнастику. Регистраторша болтливая попалась.
Кажется, опасения Шибаева наплакаться с Грегом начинают сбываться.
– Ты обещал без самодеятельности, – сказал он скучно, сдерживаясь, чтобы не заорать на Грега.
– Сашок, да я ж понимаю! Она меня даже не видела. Давай послезавтра! – В голосе его слышались просительные нотки – так маленький мальчик просит больших не уходить без него на речку. – Ты в дом, я на шухере, в случае чего позвоню на мобильник. Ну, никак не могу завтра!
– Грег, тут такое дело, – промямлил Шибаев, чертыхаясь. – Одним словом, отбой. Понимаешь…
– Значит, не нужен, – горько произнес Грег. – Мавр сделал свое дело, мавр пошел вон!
– Грег, мы же договорились. Ты держишься в тени, ты обещал. Это не игрушки… – Шибаев чертыхнулся – еще не хватало вытирать сопли взрослому мужику. Дурацкая проблема. – Ты и так много успел!
– Да ладно, – отмахнулся Грег. – Я, как отстреляюсь завтра, сразу подгребу. Перекусим где-нибудь и наметим план действий. Спокойной ночи!
Черт, думал Шибаев. С такими друзьями и враги не нужны. Ирина уже знает, что ею интересовались. Плохо. Облом за обломом, с самого начала. Все наперекосяк. А ведь пустяковое дело. Лёнька Телефон, Лиля, Грег… какие-то выморочные отношения, не он выбирает, а его выбирают, тащат куда-то, навязывают ненужные действия, а он плывет по течению. Ситуация выбилась из-под контроля. Нужно кончать бодягу, думал Шибаев. Если не получится с женщиной, придется придавить адвоката. Интересно, за что Прахов ей платит? Тысяча в месяц как довесок к заработку… За какие услуги? Массаж на дому? Пенсия? Пособие? Грег сказал, ей около тридцати пяти, здоровая, в теле. Что же их связывает? Или связывало?