Как мучительно… ох! И зачем существуешь на свете?
О-ди-но-ко… А что, если прыгнуть… удариться оземь?..
Город мира вдали – гордых, колких, косых очертаний —
В волнах прахов, огней, фосфорически-розово-мглистых,
Как гигант-трансатлантик в вечернем всплывал океане
Меж медуз-фонарей и реклам – рыб летуче-искристых…
Снизу ж пахло землей… так родимо! И падали листья
Русым легким лоскутиком… Ветер их ласково зыбил…
Вот и Лёль полетит! Пусть ее дожидается мистер!..
Парапет. И прыжок. Русым легким лоскутиком… в гибель…
Но она не погибла тут… Видно, судьба ей с ним встретиться —
С тем, кто дважды уж звал… с третьим зовом и сам к ней придет.
В миг паденья ей так засияла Большая Медведица —
Наше – русских – созвездие!.. Лёль и жива. Третий год.
Всё на свете исполнено мудрой божественной мистики:
Умерла б во грехах… А Господь пожалел ее, спас.
Ведь смягчили удар те ж взманившие павшие листики, —
Там садовник их сгреб. Там, под страшным балконом как раз…
Правда, – стала калекою. Что-то болит в позвоночнике,
Ноги плохо уж движутся… кашель… и сон стал дурной…
Что ж такое! Они с Никой были всегда полунощники —
До зари, в зеленях той… святой резедовой весной.
И теперь вот весна… Ей и здесь – на мансарде – всё скрашено:
Сеть лучей! Через всю – гамаки золотые висят!
И лимоны, и финики, ею из косточек взращены,
Процветают… На кровле же – голуби арфно гурлят…
Если ж встанешь вот так, взявши трость (помоги, Богородица!),
Что за вид из окна! – Тот же город и всё же не тот.
Весь – молочнейше-призрачный, схожий с картинкой, что сводится,
И – за пленкой своей – полный милых чудес и хлопот.
Слюдяными букашками ползают трамы, автобусы,
Алюминьевой ласточкой носится аэроплан…
Небо ж с тучкой единственной – часть голубейшая глобуса,
Где есть остров… Таити?.. иль Пасхи?.. О, лучшей всех стран…
Как мережка, вдали виадук… Поезд прямо игрушечный!
А вон там, на окраинах, уж зацветают сады, —
Дым курчаво-серебряный, будто… но вовсе не пушечный!
То – айва? иль миндаль? Всё равно. Всё полно красоты.
Да, ме-реж-ка… Пора! За работу же, Лёль, да не мешкая!
Отслужили свое ее ножки… Рукам – череда.
И уменье уж есть, и терпение даже… с мережкою.
В магазине довольны. Заказ, слава Богу, всегда…
Что за воздух! Как будто бы льются духи бирюзовые
Из квадратно-больших пузырьков двух распахнутых рам.
На коленях – шелка цвета crème, и champagne, и лиловые —
Мотыльковый наряд для богатых неведомых дам…
Тут – и розы сорочек их в жилках сквозной инкрустации,
Панталонные крылышки, комбинезонов струи…
Да, порой нелегко, что пришлося с такими ж расстаться ей!
Ах, как горько порой, что они для других, не твои…
Но из глаз – ни слезы. С губ, в старании сжатых – ни жалобы.
Лишь стрекочут кузнечики ножниц, лишь блещет игла…
Нет, всё к лучшему! Иначе – с милым навеки порвала бы,
А ему и больная она – сердце верит – мила.
И потом – разве Лёль так уж всеми оставлена, брошена? —
Помогает сестра и, хоть редко, впорхнет – навестит.
То Митюша зайдет – о, такой стал большой и хороший он! —
То студент-богослов один, то генерал-инвалид.
И, особенно, та, что прозвали все Доброю Душкою.
Это – фрейлина бывшая. Русская фея – сейчас.
Неприметна, вне лет… То девицей глядит, то – старушкою, —
Хвостик серый волос и лампады голубящих глаз…
Захворает ли кто, – Душка мчится в аптеку, в лечебницу.
Без работы? – летит в иностранный влиятельный свет.
Визу ль, кров ли, стипендию ль – всё достает, как волшебница,
Ну, а что у самой?.. Бриллиантов и стерлингов нет!..
Так… пособье ничтожное… Что бы и Лёль теперь делала? —
Слава, вилла ушли… Горизонт был трагически-хмур:
Без гроша и без ног. Но влетела тут Душка, затрелила,
Принесла ей Евангелье… Раздобыла ей кутюр.
И с тех пор повелось: за работой идет и обедом ей,
И с работой уйдет – с платой входит… Бескрайнейший круг!
Если ж худо ей, – доктора кличет без денег и ведома.
Вот легка на помине-то! Чу?.. Деликатнейший стук.
Древний запах tzarine bouquet[11], старый tailleur[12] полн изящества…
– Фея, фея! – Ну, Лёль, как вы?.. Плохо?.. не спали всю ночь?
Ах, а я-то!.. Вчера – чай-концерт… одного там землячества.
Цель благая. На скаутов. Как же, мой друг, не помочь?..
Танцы?.. Были. Какие ж, – вот в этом не смыслю ни столечко!
Если б – вальс, полонез… Что-то новое: блэк или блюс…
Показать?.. Ах, насмешница! Да и Господь с вами, Лёлечка!
Ведь – Страстная. За вас лучше, грешная, я помолюсь. —
Лёль вдруг вся всполохнулася. Стало быть, Пасха так близко уж?
Наша, русская… Боже мой!.. Дрогнула, в кашле зашлась…
Ах, опять эта кровь! Крепдешины еще ей забрызгаешь.
– Душка… милая… это ведь… это – не спешный заказ?
Приберите ж его!.. Мне сегодня не очень здоровится… —
Душка прячет, тревожится… Бодро хлопочет потом:
То лекарство накапает, то подобьет изголовьице…
– И прекрасно. Вы, Лёль, утомляетесь слишком шитьем.
Но весна вот… Вы встанете. Сами плясать еще станете! —
(А в лице средь подушек уж легкая синь разлита…)
– О, я встану!.. Но мне… Срок и мне претерпеть ведь страданья те…
Тридцать три – завтра, знаете?.. Это – Христовы года.
Почитайте ж, дружок, что услышите в церкви сегодня вы… —
И запело о вечерях и золотых вечерах
Всех тех избранных, призванных к близости Лика Господнего,
И о грешнице, вкравшейся в круг их с сосудом в руках…
Изливал, алавастровый, миро и чувство бесценное
На стопы Обреченного… Вытерли их, как убрус,
Косы траурно-темные и в преклоненье смятенные…
И прославилась Женщина. Так завещал Иисус.
Галок крестики черные зыблются в выси эмалевой.
Иль то – лодки рыбацкие в Генисаретских волнах?..
Лёль словила их сеть… Сеть лу-чи-ста-я… – Лёль, задремали вы? —
Тишина. Поцелуй… И растаяла фея в дверях…
Да, дремала. И видела что-то… чего нет желаннее!
Что?.. Забылось. Одно: где-то, в крае блаженств побыла…
В Океании пальмовой иль, средь смоковниц, в Вифании,
Иль в России, в березничке?.. В далях… А долго ль спала?
Взор открыла, окрепшая, приподнялась без усилия. —
Снова – радость! Митюша здесь. Как осторожно вошел!
И – такой баловник! – в кувшине умывальном жонкилии,
Цвет которых так солнечно, так канареечно желт!
Ах… и небо такое уж!.. Влажно-прохладнейше-палево…
Клич вечерних газетчиков… Или то – высвист скворцов?..
Митя клонится к ней. – Хорошо, мама Лёль, что поспали вы!
А теперь вам – бульон… это Душкин приказ, и – яйцо. —
Вот чудак! Говорит, как с ребенком, с ней. Сам не мальчишка ли?
А, пожалуй, уж – нет. Кудри сглажены, галстук, пиджак…
Головой выше Лёль. Очень сдержан. На диво, как вышколен.
Молодежь зарубежная, правда, вся выглядит так.
Ну, а сердце-то – русское! Лишь под корой черепаховой.
Вот – сам кормит ее, по душам с ней беседует он.
– Как живется?.. Прекраснейше!.. Замысл… Удача в делах его…
Акварели две проданы. Кажется, примут в Салон.
О, тогда уж не мама Лёль, он о ней станет заботиться…
Брату ж Виктору… гм… он не знает вполне, почему, —
Чек какой-то… подлог… но в Америку смыться приходится.
Да Чикаго, по совести, – самое место ему!
Что же плачет она?.. Как?.. Себя в том виновною чувствует?
Ну, а кто ж их кормил, между тем как родной их отец…
И – потом… Вот ведь смог же он, Митя, учиться искусству… и…
Только б в славу войти! – ей построит не дом, а дворец!
А-а, смеется?.. И сразу же – прелесть какая! Русалочка!
Лучше star всех прославленных, всех этих выбранных «мисс».
Лёль не верит?.. Тоща, как кикимора? ходит уж с палочкой?
Вздор! – Русалка. Naïade. Хоть пиши с нее!.. Да, это – мысль.
Взор ее – океан… Волоса – ах, как выросли! – струями…
И в движеньях всех ритм… Он – художник. Ему ли не знать?
И понятно, чем зрители некогда были волнуемы.
О, Финкас – не дурак, что ее побудил выступать!
Кстати, Митя с ним встретился… – С «вещей вороной»?
Ну, что же он?
– Шлет привет. Убежден, что страданья ее недолги.
Запорхает опять и создаст что-то, с прежним не схожее, —
Нечто – фин! du soleil[13]! и пожнет-таки снова венки… —
Лёль светло призадумалась. – Это сказал он, действительно?..
Старый, верный Финкас! Никогда не обманывал он.
Так страданьям конец?.. Как тогда будет жить восхитительно! —
(А прозрачнейший лик средь подушек – уже заострен…)
Митя тоже притих… Говорят, – это отжило, вымерло,
Но его так пленяет всё русское! – быт ли то, миф…
А не знает снегов… И потом: что такое – кикимора?!
Да и мыслимо ль знать, там едва шестилетье прожив?
– Мама Лёль, мама Лёль! Расскажите-ка мне про Россию вы… —
– Ах, Митюша… Возможно ли то не поэту?.. И вдруг?
Ведь Россия – великая… От Петербурга до Киева —
Вот и Франция вся. А на север еще и на юг…
И к востоку… Сибирь. А за ней – почти наша Маньчжурия…
(О, загадочный край, где прекрасный Никита Орлов!)
Только… Митя! нигде не видала подобной лазури я! —
И бледна-то, и пасмурна, а восторгает, нет слов!
Арки радуг как в рай ведут… Душем небесным льют проливни…