По грибы пойдешь, ягоды… Столько! – Грузи камион.
И какая весна! – Ночь что день, и душисто до боли в ней…
А в мороз – прямо жар! И скрипучий он, как саксофон.
Снег забыл?.. Ах, бедняжки! Видали лишь пляжи да ланды вы…
Снег… Да с ним чудеса! – Золотой… нет! – Алмазнейший Век.
За ночь встанет – представь! – целый горный хребет бриллиантовый.
Запах дынь! Вкус – шампанского!.. Вот что такое – наш снег.
От сверканья ж и чудится: пни – лешуками мохнатыми,
Ствол березовый – девушкой, если на лыжах бежишь.
Ну, а дома – кикиморы… Сходное что-то с пенатами,
Только злы и то-ню-сень-ки… Вот теперь знаешь, глупыш?..
А березки… Они – наше самое русское дерево!
Тож белы и уж так… неповинны, что ль, Митя, на взгляд.
Их на Троицын день – уж не празднуют, верно, теперь его? —
В храмах ставили, в комнатах… Крыша, – а всюду как сад!
О, увидь это ты… Особливо в деревне, в поместьице…
Всё дивило б! – Лежанка хоть… Это… ну, с выступом печь
Ярких, жарких изразчиков. Сладостно так на ней грезится…
Или – пошевни. Санища! Как на кровать, можно лечь.
А засидки?.. покос?.. Вот опять не поймешь ты, Митюшенька! —
И поют, и работают… Словно их труд – лишь игра.
Голоса необъятные… Что ни chanson, то жемчужинка.
Все разряжены… веселы… Прямо, как в Grand Opéra…
Но чудесней всего крестный ход наш по ржам, средь привольица!
Люд… Святыня… И – вот… ничего того, пишут, уж нет.
Все мрачны. Да и… Господи!.. Каторга ж! казнь!.. и… не молятся…
Не велят им, несчастненьким… Митя! Тебе – мой завет.
Ни-ког-да, ни-за-что не мирись ты с Нечистою Силою,
Что вселилась в Москву! Ох, и немцы с ней… Бог их суди!
Да снеси, коль воротишься (где уж мне?) на землю милую,
Ей поклончик от Лёль… Сам же, мальчик мой, всех там прости.
Вот, как в Пасху… У нас как нигде она! – С жаром и… жалостью:
Чок яичек малиновых… Бум колокольный весь день…
Д-а, как звон наш от здешнего, так и вся жизнь отличалась там
От сухой суеты, что в Европе всегда и везде,
Не понять – отчего. Шире ль… краше ль… Пусть чище здесь,
убранней!
Там – озера с моря! Лес без края… Не парк их сквозной.
Тот, где царь сам охотился, полн был страшенными зубрами…
К нам в усадьбу же лось заходил… да, как раз… той весной.
Лось же – это ведь тур! Зверь – видал у Билибина? – сказочный.
Ника мой разгорелся весь! Так и схватил бы ружье
Да погнал по следам. Только… где же? – Лежал в перевязочной.
Что за Ника?.. Ах, друг! Это – счастье и горе мое.
Он ведь сказочный тож. Он – Вольга! Всюду рыщет, всех борет он.
Он – как в медь весь закованный! Даже и голос такой.
Он – святой и безжалостный… Для златоглавого города,
Навек мной поцелованный, пренебрегает он мной…
Нет, Димитрий, не то… Я по слабости так… по болезни я…
Можно вверить не только что сердце – державу ему!
Мне ж сказал: нет родней! Что как колос – я… только прелестнее.
И что Русь всю увидишь, ко взору склонясь моему.
Как был ласков неслыханно! Всякой любил… и заплаканной…
Целовал башмачки… А ведь пыльны ж!.. И гордый он, страх.
Чуть Венера – была та вечернею – вспыхнет, нам знак она:
Час свиданья. И встретимся в вишнях иль дальше… в хлебах.
И хорош же средь травного и соловьиного щекота
С милым об руку узенький русский проселочный путь…
Что ты, Митенька?.. Господи!.. Что же целуешь мне ноги ты?..
Иль… родной на них прах?.. Ну, спасибо. Теперь – отдохнуть. —
Славный мальчик, заботливый… Взгляда не сводит прощального,
Ставит ближе питье… Ну, Митюша, храни тебя Бог! —
И – одна уж. И высь – пред ней. Вроде чертога хрустального,
Просквозеннейше-светлого… Но беспредельна как… ох!
Звезды?.. Да, уж забрезжили. Только не видно вечернюю.
Иль ослабли глаза? Иль взошла на другой стороне?
Но как четко вдруг выступил в бледной бездонности чернию
Жутко-правильный крест – рамы дерево – в каждом окне!
Раз и два. Два креста! Ах, кресты те не их ли с Никитою?..
Что-то тяжко как… Боже мой!.. Смилуйся, Боже, прости…
Всё пляша да рядясь, часто падая, часто завидуя,
Прожила она, Лёль… Если смерть – как к Тебе ей пойти?..
Эта высь, – как стекляннейший непроницаемый колокол,
Из которого выкачан воздух весь… Нечем дышать…
Свет зажечь бы… Да встанешь ли?.. И никого-то нет около! —
Лишь она вот да смерть ее! При смерти ж страшно лежать…
Сколько может быть времени?.. Семь или восемь? иль девять и…
Ах, дождаться бы милого, голос услышать его!
Раньше б глаз не закрыть… не узреть жениха… вот как девы те…
Нет! – хотеть всей душой и молиться. Так лучше всего.
Город снизу, за ней – ведь года в его чаром кругу была! —
Мечет лассо огней своих, музык, услады и зла…
Но уж высь – покровеннейшим сизой мозаики куполом,
Как над Айя-Софией, где Лёль разик в жизни была…
Ароматы… светильники… Дышится легче… Не страшно ей…
И… – «Чертог твой…» – запел кто-то возле, знаком, но незрим.
Так слепительно: – «вижду…» – и трепетно: «Спасе,
украшенный…»
И «одежды не имам да вниду в онь…» – с горем глухим.
То о ней! То о Лёль!.. – «Просвети одеянье души моя,
Светодавче!» – здесь тембр стал смиреннейше-матово-бел…
– «И спаси…» – с глубиной и тревогою неизъяснимою —
– «И спаси мя» – рыдающе – «Спасе мой…» – Он это пел!
В третий раз он позвал! Он пришел к ней в минуту последнюю, —
И, любовью расплавлена, голоса гордого медь
Утешеньем лучилася… Нет! То не может быть бреднею.
Нет! Не мог бы никто еще столь же божественно петь!
А меж тем… Огляделась: всё та же мансардная комнатка, —
Стул дырявый, клюка ее, платье – порожней сумой…
Стало вовсе бедно, что при свете казалось лишь скромно так
От графитно-густой паутины, уж сотканной тьмой.
Нет и техники чуд: ни капкана звучаний всех – радио,
Ни певучих письмен граммофона… Нет, – бедность и тьма.
Как же слышался голос ей, певший, рыдая и радуя?!
Кроме легких и ног, не лишилась ли Лёль и ума?..
Мог ли быть он здесь, в городе? Разве дорога близка ему?
И откуда бы пел? Ведь не с улицы ж или двора?..
Всё ж она его слышала! Это уж непререкаемо.
Бог мой!.. Дверь нараспах. Разволнованно входит сестра.
Мех сугробом оранжевым. Бус, слишком крупных, созвездие.
И шаги, слишком крупные – юбке колен не прикрыть.
– Добрый вечер!.. Ах, Лёль… Знаешь, Лёль… тут одно
происшествие…
Только… Как ты слаба! Может быть, мне не след говорить?
Но – должна ж! Тут была и моя вина… – брызнула бусинка
Под рукой, слишком нервною. – В век наш – и чудо вдруг есть?..
Ну, так вот! Не волнуйся лишь. – Я не волнуюся, Мусенька…
Я ведь знаю сама уже… – Что?! – Что Орлов сейчас здесь. —
Мех оранжевый вздыбился кошечкой вспугнуто-шалою.
– Кто тебе сообщил?.. Генерал твой? Он в курсе быть мог.
Я ж от всенощной только что. В церкви ж, представь,
что слыхала я! —
– Я сама, Муся, слышала. – Ты?! – Да. Как пел «Чертог». —
Мех оранжевый в ужасе на пол пополз непокрашеный…
– Так и было. Орлов нынче соло исполнил «Чертог».
Н-о… Так быстро узнать?.. Это странно… почти даже страшно мне…
Богослов твой сказал?.. В церкви был он… Да нет! Он не мог.
Я ж помчалась в такси. Чуть взглянув и узнав… Не дослушала.
Так рвалась к тебе!.. Лёль! А тебя самой не было там? —
– Что ты! Что ты!.. Могу ль?.. Никуда я – вот как занедужила…
Это больше двух лет… А хотела б туда-то… во храм.
Ну, Бог даст, попаду еще… – Бусинки Муси всё падают…
Пахнет Мусин платок… Всё к лицу он. Иль насморк у ней?..
– Лёль… так что ж?.. Эта весть беспокоит тебя или радует?
Отыскать мне его, привести?.. Ты скажи! И скорей. —
Как на кладбище – тишь. Но поет в ней рулада сиренная…
Грушка лампы тускла. Но сиренево светит весна…
У кровати – тут – женщина, пудренная и смятенная.
А в кровати – там – женщина вдвое белей и – ясна.
– Впрочем, ваш с ним роман, это что-то такое давнишнее! —
И его воскрешать, может быть, и не стоило б, Лёль?
(Знать ли Мусе любовь под белеющей окскою вишнею?..
А цвела она два семилетья назад лишь… давно ль?)
– Лёль, а вдруг… отчуждение?.. холод?.. Ты вынесешь груз его?
Не видаться с ним, думаю, было б разумней всего! —
(Знать ли Мусе любовь, золотую душевную русского?
А разумно иль нет, – суждено ей увидеть его!)
– Звать? – Кивок. – Так бегу! И поставлю всех на ноги живо я. —
Генерала, студентика, Митю… А Душку – сюда.
Будь здорова ж, сестренка! – Ты ж, Мусенька… Ты будь
счастливою!..
Вновь одна. Но уж рай – пред ней! Стерлись два тяжких креста.
Где-то били часы… девять… десять… одинцать… двенадцать и…
Мрак павлинье-смарагдовый делался маслично-сер…
Грушка мертво-темна. Пережглась… Что ж! Не век накаляться ей…
Но… Венера вдруг вспыхнула! Утренней стала теперь?..
Час свидания. В горнице всё просветлело таинственно…
Нестерпимого чаянья миг!.. И вошел из дверей
Он, Никита Орлов. Он, ей любленный навек, единственно!
В белом блеске – виски. А – прекрасный! Ничуть не старей.
А потом… Столь счастливыми – о, никогда! – они не были. —
Поцелуи пасхальные……Русские колокола……
А потом Лёль пошла с ним в поля васильковые… в небо ли…
В этот вешний рассвет, на Четверг Страстной, Лёль умерла.
После ж было всё так: вникла Душка, взглянула… заплакала…
И… тотчас хлопотать. – На глаза – два рудых пятака,
Что в ее ридикюльчике русскою памяткой звякали,