Пальцы – в крест. И – платком. И лежала Лёль хмуро-строга.
Так, наверное, мучилась! Да и скончалась, как брошена…
Но зато уж теперь всех друзей она к Лёль созовет…
И пришли генерал с богословом, печально-всполошены,
Зачитали Псалтырь, соблюдая ревниво черед…
А когда в позумент гроб мансарды лучи уже путали,
Вслед за Митей вступил сторожащейся поступью львов
С их же взглядом, сгорающим в хищной печали – не удали! —
Человек в белом блеске висков. В темном френче. Орлов.
Генерал обомлел. Затопорщил очки да и китель свой…
– Вы ли, ротмистр?! Да вы ж… Вы погибли – я слышал – в Крыму! —
– То, прощенья прошу я у Вашего Превосходительства, —
Ложь. Я жив. Хоть видал слишком близко и смерть, и тюрьму.
– Что же… вы? – Всё борюсь. – Где ж вы были? – О, не был где
только я…
– Здесь давно ли? – Дня два. Торопился, как будто кто гнал!
И дела есть… А главное… больше не мог я! – За Ольгою. —
– Ольга… Кто это? – Вот! – Наша Лёль?.. Я, простите, не знал.
– Доложил бы, – да поздно уж… – Вашему Превосходительству,
То – невеста моя… – Эх!.. Так выйдем-ка, друг-богослов!
И, предавшись великому, жаркому самомучительству,
С нею, мертвою Лёль, остается глаз на глаз Орлов.
Что тут было меж них? В чем, безгласной, ей он исповедался?
О, в простимых грехах!.. Что – забыл для России ее.
В чем он с нею, простой, но уже умудренной, советался?..
И потом жадно пил недопитое ею питье…
Вспоминал ли с ней край, тот, что цвел меж Москвой и Владимиром,
Где русалки водились… и дева Февронья жила?..
Край, что вот поддался с чужеземья примчавшим кикиморам —
И завял под их веяньем нечеловечьего зла!
Ножки ль он целовал – те, что пляскою мир весь пленяли так?
Руки ль, знавшие труд – иглы, вилки – все жала земли?..
Но, когда уходил он из горницы, светами залитой,
Голубые умершей уста уж улыбкой цвели…
– Как… теперь вы, Орлов? – Я-с?.. Опять на пустынское
жительство.
Если счастию – смерть, счастьем мыслится насмерть борьба…
Есть надежда – доверюсь я Вашему Превосходительству —
Что невдолге решится с Востока России судьба. —
Мчался век… Золотой – достиженьями, лютостью – Каменный.
Героичный отряд от полярного холода гиб,
Гибли лорды ученые, вскрыв саркофаг Тутенкамона,
Гиб от голода беженец, в пышный попавши Антиб…
А в стране, где – зловещие куомитанги и капища,
Гиб, но – бился Орлов. Рыцарь белый… земли своей соль…
За нее, эту землю, где Бог необорен… Но слаб еще
Человек……Как и лист, на чужбину увихренный, – Лёль.
ДРАМЫ В СТИХАХ
ГОЛУБОЙ КОВЕРромантическая драма в 3-х действияхс прологом и эпилогом
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:
УЗБЕК – хан Татарии, 40 лет, гордое узкое лицо, несколько поблекшее.
АИШЭ – первая жена его, 35 лет, некогда красивая, теперь обрюзгшая.
ЭМЕНЭ – вторая жена его, 22 лет, миловидная, худощавая.
ШЕЙБАН – главный советник и правая рука хана.
СУБУДАЙ советники, члены Дивана.
КУРУЛТАЙ, НЕВРКОЙ, НОГАЙ – мамелюки.
БУРУ – евнух.
ГУЛЬСУМ – надзирательница гарема, старуха.
МНЕВЭР – нищая девушка, плясунья, лет 16, невысокая, гибкая с огромными, серо-зелеными очами.
ГЯУР – юноша пленник.
1-я, 2-я, 3-я, 4-я – прислужницы.
Рабы и рабыни, прислужницы и музыканты, торговцы базара, нищие, дервиши.
Действие происходит в Золотом-Сарае, столице Татарии, в начале XIV века.
ПРОЛОГ
Сцена представляет плоскую крышу ханского дворца. На ней – пестрый ковер и пышные подушки. Прямо сзади – тонкий белый минарет, четко высящийся в розовом закатном небе, на котором серебрится серп полумесяца. Дальше – причудливые улички и строения города, теряющиеся в сиреневом сумраке.
По мере наступления ночи там вспыхивают бледные огоньки.
УЗБЕК сидит, поджав ноги и задумавшись, посреди ковра. Перед ним медные блюда с плодами и другими яствами, серебряные кувшины с напитками. Справа от него – АЙШЭ, слева – ЭМЕНЭ, закутанные в покрывала. При подъеме занавеса узенькая дверца минарета мгновенно распахивается, маленький седобородый мулла в малахитовом халате выскакивает из нее и, приложив ладони кушам, протяжно-печально поет: «Алла-эль-ала-эль-ала…»
Затем так же мгновенно дверца захлопывается, и мулла исчезает.
Идут года… Но так же над вселенной
Луна в свой час восходит, заблестев,
И так же в воздухе дрожит священный,
Как голос времени, муллы напев…
Под этою луною доброликой
Цветет всё так же мой родимый край.
Богат я, хан Татарии великой!
Богат мой город – Золотой-Сарай!
Слышны издалека его базары,
И минареты издали видны.
Сребристого руна мои отары,
Златистой – редкой – масти табуны.
Мои – холмов топазовые лозы
И плод их сладкий – чауш и шасла.
Мои – долин оранжевые розы
И ароматные из них масла.
Прекрасен мой дворец, цветной, как в сказке,
От радужной узорности окон,
От кармазинно-кубовой раскраски
Стенных рисунков: птиц, цветов, письмен…
И хороши, белы иль полосаты,
Мои из шелка лучшего чалмы
И алые иль желтые халаты
Из самой дорогой тармаламы…
И недурны мои все ятаганы —
В латуни, в черни, в яшме, в бирюзе,
Янтарные приборы для кальяна,
Хрустальные – к шербетам и бузе…
Мурзы мои покорны и ретивы,
Другие слуги тоже неплохи,
И добр народ, простой и незлобивый, —
Торговцы, пекари и пастухи…
А сам я – статен, крепок, не недужен,
Хоть и достиг уж середины лет.
Возлюблен славою, со счастьем дружен,
Хвалим молвою и зурной воспет.
Ходил два раза в Мекку и Медину
И раз двенадцать прочитал Коран!
Всю жизнь у власти – козни ни единой!
Всю жизнь в бою – и не имею ран!
Разбиты мной кипчаки и киргизы,
Устроена и собрана Орда.
Хвала Аллаху! Я сильней Чингиза…
Но нет меня несчастней иногда.
Терзаюсь тайно я великой скукой,
Глубинной, беспричинною хандрой…
Напрасно тешусь я стрельбой из лука
И развлекаюсь шахматной игрой.
Скучны мне утр жемчужные сиянья,
Мерцанья бирюзовые ночей,
Скучны мне страсть, война и пированье,
И женщины со всей красой своей!..
(Поникает опять в унынии дум.)
АЙШЭ и ЭМЕНЭ робко склоняются пред ним, предлагая одна – блюдо с плодами, другая – кубок с вином.
(Замечает и небрежно отстраняет их)
Вы, женщины! Наложницы иль жены —
Вы одинаковы во всем, всегда:
Покорные улыбки и поклоны,
Закрытый лик, сомкнутые уста…
Их знаю я. И знаю ваши ласки
С немой готовностью, без слов, без слез…
У всех вас – знаю! – ногти в желтой краске
И запах кабарги от всех волос…
Когда был юн я, вы казались тайной.
Теперь забавой кажетесь пустой!
Блаженство с вами слишком обычайно,
И с этой ночь – не лучше ночи с той!
Вы, жены, раньше в этом лунном блеске
Манили, как магнолии, меня…
Сейчас, как этих тканей арабески,
Не замечаю вас почти что я!
Твоя, Айшэ, уже былая прелесть,
Твоя младая прелесть, Эменэ, —
Мне равно, как и ваш инжир, приелись,
Как ваш напиток, надоели мне!
АЙШЭ раболепно целует одну его руку, ЭМЕНЭ – другую.
(Гневно отдергивает свои руки)
Ничтожные, докучные творенья!
Зачем вас создал праведный Аллах?
Ужель, чтоб делать мне из роз варенье?
Дарить мне тюбетейки в жемчугах?
Запрещено вступать вам лишь в мечети, —
Я б запретил вступать вам в мир земной!
Вы ниже, чем рабы, глупей, чем дети,
И зверя бессердечнее порой!
Когда от скорби сердце охладело,
Когда от мук моя остыла кровь,
Даете вы плоды, вино… и тело!
А мне нужна любовь! любовь! любовь!
Увы. Ее в вас нет… Есть подчиненье
Тому, кому вас обрекла судьба.
Где ваша страсть? где ваше противленье?
Любовь ценна же ими, как борьба.
Я вас браню: средь вас не вижу гневных!
Ласкаю: нет ревнивых среди вас! —
Все ваши чувства усмиряет евнух
Одними взглядами воловьих глаз…
О, где созданья пламенного мозга,
Виденья внутренних моих очей?..
Вот – женщины! Им нужен окрик, розга.
Прочь, куклы без души и без речей!
При последних его словах АЙШЭ и ЭМЕНЭ лежат, в ужасе распростершись у ног хана, затем, скрестив руки на груди, пятятся от него и поспешно скрываются в разные стороны.
(Встает и поднимает голову к небу, которое совсем потемнело и заблистало звездами)
Когда был отроком, я ночью синей,
В кибитке войлочной лежа, не спал —
И маленьких, летящих нежных джиний
С надеждою – наивный! – ожидал…
А буду старцем, – и к ночной лазури
Я с ложа смерти стану взор вздымать —
И пляшущих, прекрасных гордых гурий
С терпеньем, мудрый! – стану ожидать…
Ночная высь! Что за тобою скрыто?
Мне, хану бедному, ответ свой дай! —
Густая тьма, где реют лишь эфриты,
Иль впрямь лазурный Магометов рай?
Ты – только купол из аквамарина,
Который завершает мира свод,
Иль сам дворец сапфирный Алладина,
Где каждый после жизни отдохнет?..
(Помолчав.)
Да, чтобы это знать, быть мало ханом…
А должно знать, чтобы достойно жить —
Не поникать белеющим тюрбаном,
Чело увенчанное не клонить!
Спросить ученых? – Скажут: «Мир таинствен,
Тоска ж, о хан, знакома мудрым всем!»
Муллы ответят парой старых истин,
Советники укажут на гарем.
Нет! Нужно стать свободней, одиноче,
Бродить вдоль улиц, у дорог стеречь,
Чтоб, как былой калиф, все дни и ночи
Искать простых людей, и слов, и встреч.
Надену я бурнус, как простолюдин,
На ханскую цветную епанчу, —
И, может быть, – ведь мир Аллаха чуден —
Найду и на земле то, что хочу!
ДЕЙСТВИЕ 1
Ханский весенне-цветущий сад за низкой каменной оградой, у которой пролегает пыльная прохожая дорога. Персиковые и миндальные дерева в снежно-розовом цвету. В глубине – увитая шафранными розами беседка, посреди – узорный фонтан, струи которого по мраморным стокам стекают чрез отверстие в стене в простой водоем у дороги. Около него тощее гранатовое дерево и несколько маков. Знойное утро.
ЯВЛЕНИЕ 1
Некоторое время сцена пуста. Затем издали доносится пение женских голосов, – и появляются молодые прислужницы и рабыни, татарки и половчанки в сопровождении ГУЛЬСУМ. Грациозно покачиваясь, несут они медные кувшины, серебряные тазы и пестротканые покрывала.
И-ах! весною чародейной жить прекрасно!
Резвится ветер легковейный – жить прекрасно!
И распускается в густой тени садовой
Цветок магнолии лилейный – жить прекрасно!
И нежно шепчутся под белыми цветами
Сереброструйные бассейны… Жить прекрасно…
Гуляют женщины, гарем покинув, всюду,
Чадрой закутавшись кисейной – жить прекрасно!
И смотрят вслед им страстными очами
Мужчины, сидя у кофейной… Жить прекрасно!
А теплой ночью светит полумесяц
Янтарной лампою елейной – жить прекрасно…
И-ах! красавица! Спеши на узкий дворик —
Целуй Беккира иль Гуссейна… Жить прекрасно!
Медленной и качкой походкой группа проходит по сцене к купальне и исчезает. Часть ее, преимущественно татарки, задерживаются у фонтана. Среди них – ГУЛЬСУМ.
Какое утро! Как поют цикады!
Как капельки алмазные звенят —
Динь-зинь! динь-зинь! динь-зинь!
А вы и рады,
Без дела встав, болтать часы подряд!
Оставь, старуха! Всем нам и в гареме
Твоя уж надоела воркотня…
Гудишь, как шмель: шу-шу, шу-шу!
Не время!
Как? наконец-то мы дождались дня,
Что выпустили нас из пестрой клетки,
Из задних комнат ханского дворца, —
И видим мы весну, и эти ветки,
И эту синь без края, без конца!
Ах, улететь бы ввысь – и петь на зорях,
Став золотистой иволгой…
Иль стать
Козулей легкой! Прыгать там на взгорьях…
Иль быть форелью, чтоб в прудах играть
Иль мотыльком в садах…
Ну замололи!
Точь-в-точь шумливых мельниц жернова.
К чему нам, женщинам, мечтать о воле?
Запрячьте в рот вы глупые слова,
Из головы повыкиньте-ка грезы!
(Первой.)
Тащи свой таз!
(Второй.)
Кувшин свой не свали!
(Третьей.)
Неси мыла!
(Четвертой.)
Ты – полотенца!
Розы…
Не для тебя, рабыня, расцвели!
Для нашей старшей или младшей ханши:
На сласти – первой, на духи – второй.
Об этом мы знавали, бабка, раньше,
Да позабыть желается порой!
Им всё: чуреки нашего печенья,
И покрывала нашего шитья,
И песни грустные – им в услажденье,
И сладостный каймак – им для питья!
Мы спины гнем, а им лишь ножкой топать,
Валяться в кошмах, миндалинки грызть…
Да по щекам нас для веселья хлопать!
Да нас со зла щипать в плечо иль кисть!
Цыц, глупые! Иль захотели плетки?
Давно Буру вас, видно, не учил.
ДЕВУШКИ разбегаются.
Всё ж наших ханш владенью – срок короткий:
Хан светлый их обеих разлюбил!
И, может быть, полюбит он, прекрасный,
Меня…
Нет, он, верней, меня возьмет!
Я помню взор его единый страстный…
А я давно им потеряла счет!
Меня он обнял раз в хрустальных сенях —
И нежно улыбается с тех пор…
Как знать? Не завтра ль ползать на коленях
Вы будете передо мною?
Вздор!
День ото дня Узбек наш беспечальней,
И хоть в гарем давно не входит он,
Но нынче, повелев им быть в купальне,
Он лицезреньем осчастливит жен.
(Меняя тон)
Да, очень ему нужно вас, развратниц,
Что старицы достойной не почтят,
Молитвой не отметят даже пятниц.
Ну-ну, вперед, вы – сборище козлят!
ДЕВУШКИ, недоверчиво перешептываясь и ритмично покачиваясь, уходят.
ГУЛЬСУМ садится на скамью у фонтана и начинает подремывать.
ЯВЛЕНИЕ 2
Входит БУРУ Это – безобразно-тучный, безбородый человек с хитрыми глазками и писклявым голосом.
Вставай, Гульсум! Вставай, дурная баба!
Что ждешь, глаза тараща на Буру
И отдуваясь? Фу, совсем ты жаба,
У водоема сникшая в жару!
Готово ль всё?
Не долго б приготовить,
Когда б девчонок слушаться меня,
Не передразнивать, не пустословить
Учил ты лучше… С ними – хлопотня!
А ты и сам сейчас ко мне с насмешкой:
Я – жаба? Я?.. Так знай: ты – жирный вол!
Помалкивай! Да ковыляй, не мешкай, —
Да чтобы всё в порядке я нашел!
ГУЛЬСУМ уходит.
Обидеть норовит больней ехидна!
Что ж: телом – вол, умом я – скорпион.
(Смотрит вглубь сада)
Однако ханшам не терпелось, видно —
Спешат сюда, краснеют, как пион,
А сами рады ханскому приказу…
Та – что арбуз, а эта – что ковыль!
Мои бы были – не взглянул ни разу!
Что в них хорошего?
(Уходит к купальне)
ЯВЛЕНИЕ 3
АЙШЭ и ЭМЕНЭ в сопровождении приближенных женщин, первая – пожилых, вторая – молоденьких, идут по саду и в ожидании садятся, разделившись на группы, на скамьях.
Ах, Зенжифилль!
Смотри, какие у меня подвески!
То – жемчужины из индийских вод.
А шапочка? Цвет вишневый, нерезкий…
Не правда ли, он так ко мне идет?
А видела бы ты мою рубаху.
То – паутинный шемаханский шелк…
Сегодня, коль угодно то Аллаху,
Понравлюсь хану я! Он знает толк
В искусных женщинах…
Ну, погляди-ка,
Как притирание? Ведь хорошо?
Белила – снег! Румяна же – гвоздика!
Лицо мое, как в юности, свежо.
А косы – золото!.. Я их, Фатима,
Шафраном красила… Не отрекусь.
Клянусь Аллахом, буду я любима,
Как прежде, ханом!.. Он имеет вкус
К роскошным женщинам…
Хвались, старушка!
А смоет всю красу твою вода, —
Увидит хан одно: что, как подушка,
Дрябла ты безобразно и толста.
Не хвастайся и ты, из тряпок кукла!
Разденешься – увидит хан тогда,
Что выглядишь от платьев ты округлой,
Сама ж, как вешалка для них, худа.
Молчи же ты, гаремная неряха!
Молчи ты, уличная егоза!
Сырое тесто! Тыква! Черепаха!
Гнилой орех! Веретено! Оса!
Они набрасываются друг на друга.
ЯВЛЕНИЕ 4
Те же и БУРУ Он разнимает ханш.
О, госпожи! Вы обе, без сомненья,
Достойны самых искренних похвал.
Прекрасные ж, вы лучше от сравненья…
Сам Магомет подобных жен не знал.
Одна – что солнце на своей вершине,
Другая же – что месяц молодой!
Одна – что розовеющая дыня,
Другая же – что финик золотой!
Коли одна – карбункул, роза, пава,
Другая – перл, мимоза, соловей!
Различные красой, равны вы, право…
Так успокойтесь в ревности своей!
АЙШЭ и ЭМЕНЭ, любезно улыбаясь, приближаются друг к другу.
Я не сержусь. Какая мне охота?
И так меня стомило в этот зной…
И я не гневаюсь. Как можно? Что ты?
Сейчас лицо подернет желтизной.
Вот – души кроличьи, умы овечьи!
Довольно было пары льстивых слов…
Досадно даже тратить красноречье
Для этих идольчиков без голов!
Как мил убор твоей чадры кисейной!
Как прихотлив узор твоих шальвар!
Как будешь ты стройна в воде бассейна.
Как будешь ты бела! Ко мне ж загар
Пристал…
Я знаю средство – побелеешь.
Умойся лишь настоем из цветка.
А я тебе совет дам – похудеешь.
Лишь съешь, запекши в хлеб, три корешка.
ЯВЛЕНИЕ 5
Те же и ГУЛЬСУМ.
Готово всё: наполнены все чаны
Водою теплой, свежей – водоем.
Не прогневить бы промедленьем хана!
Скорее же, скорее же идем!
Вот хорошо, что чужды мне соблазны
И что красавицы не для калек!
АЙШЭ и ЭМЕНЭ убегают со смехом. Вслед за ними ГУЛЬСУМ.
Положим, вкусы у людей всех разны,
Но всё же невзыскателен Узбек!
(Уходит.)
ЯВЛЕНИЕ 6
Почти одновременно в саду и на дороге появляются УЗБЕК и МНЕВЭР.
Он идет медленной поступью с печально поникшей головой, она же почти пляшет с глазами изумленными и радующимися на всё.
Я иду, как будто бы танцую,
Я живу как будто бы ликую,
А меж тем, как птица, я бедна.
Дом мой – всюду, а постель под ивой,
А меж тем, о люди, я счастлива,
Потому что я в себе вольна!
В золотистый зной сижу я нищей
Между дервишами на кладбище
И пою: о праведный Аллах!..
Ночью, в серебристом полнолунье,
У кофеен я брожу плясуньей
И пою: возлюбленный! И-ах!..
Но возлюбленного нет доныне
В городе, равно как и в пустыне,
Потому что я из всех одна
Быть хочу такой, как девы рая,
И для вас, о люди, жить играя…
Я счастлива! я в себе вольна!
Я много жил, но слышу лишь впервые
Из женских уст подобные слова.
Какая гордость! И мечты какие!
А рубище скрывает грудь едва…
Богом создана земля прекрасной!
И счастливый ты или несчастный, —
То вина твоя, о человек!
Для тебя – бананы и гранаты,
Для тебя – опалы и агаты,
Тени рощиц и прохлада рек.
Хочешь есть – вот плод чужой, но лишний:
Чрез ограду виснущие вишни.
Хочешь пить – вот на пути ручьи.
Хочешь ты украситься без горя?
Вот – цветные раковинки взморий
И цветы дорог. Они – ничьи!
Вот – мудрость, что ученым и не снится!
Ее слова, Узбек, лови, лови!
Кто это? Дервишей ли ученица
Иль продавщица странная любви?
Я же лишь желаю быть прекрасной!
Этот водоем простой, но ясный, —
Мой роскошный мраморный гамам.
Эта пыль густая – мне циновка,
А рабыня, что мне служит ловко,
Золотистый лучик солнца сам!
Ветер голубой – мне опахало,
Алые цветы – венец из лала,
Серьги из гранатовых камней.
Лучшее мое же украшенье —
Я сама, Аллахово творенье,
С красотою юною своей!
(Любуется своим отражением и нежно смеется. Затем вдруг задумывается и опечаливается.)
О, Мневэр! Но как твой жалок жребий,
Если есть высоко в синем небе
Настоящий Магометов рай, —
Где растут лазурные платаны,
Плещут бирюзовые фонтаны,
Где свободных женщин светлый край!..
Там они танцуют без печалей, —
И трепещет шорох их сандалий
По широким голубым коврам,
Там они танцуют средь веселий,
И лепечет звон их ожерелий
Средь садов воздушных, здесь и там…
Вкруг них – гордые мужи, эфебы,
Вкруг них – вечность, и любовь, и небо
В солнечном иль лунном серебре!..
(Задыхается от волнения, садится на землю и горько плачет. Потом почти гневно:)
Я хочу быть средь прекрасных гурий!
Я хочу, хочу плясать в лазури
На широком голубом ковре!
Не странно ли? С моею думой тайной
Так схожа тайная ее мечта.
И мнится, что меня к ней не случайно
Влечет, как ни к кому и никогда…
Всё в ней, с ее походкою газельей,
С очами, что, как редкий хризофраз,
Вот посинели, вот позеленели,
И с кожей золотой, как ананас,
Мне кажется невиданно-прелестным!
Да, мы не знаем сердца своего:
То, что вчера нам было неизвестным,
Мы нынче жить не можем без того.
(Подходит к ограде)
Забудь, прекрасная, свои печали!
Кто ты?
Я – нищенка. А ты?
Я – хан.
Тебя, должно быть, лестью утешали,
Мне ж утешаться малым – дар не дан!
Ты хочешь многого?
Всего!
Чего же?
Ведь из беседки слышно хорошо,
Что говорит рассеянный прохожий.
Но всё равно: я повторю еще.
(Экзальтированно.)
Как хотелось, как хотелось мне бы
Видеть рай такой, как там у неба,
В звездной бирюзе и янтаре!
Быть одною из прекрасных гурий,
И плясать, плясать, плясать в лазури
На широком голубом ковре…
(Упавшим голосом)
Для бедной попрошайки придорожной,
Не правда ли, безумные мечты
И невозможные?
Они возможны.
О, саинхан, ужель не шутишь ты?
Я не шучу, о девушка, любовью
И не жалею ничего, любя.
Они возможны при одном условьи:
Чтоб согласилась ты…
Любить тебя?!
Шутить тебе, жестокий, не угодно,
Тебе угоднее меня терзать!
И, поманив быть гурией свободной,
Рабыней трепетной в гарем свой взять.
Нет, до сих пор никто не мог хвалиться,
Что он Мневэр плясуньи господин!
Тем больше то, что волею дарится,
Нельзя купить за звончатый цехин!
(Повертывается, чтобы уйти)
Мневэр! Мневэр! Меня не поняла ты…
В тебя влюблен, как не был я влюблен.
Ты вступишь в ханские мои палаты
Любимейшей, желаннейшей из жен!
Которой? Третьей? Иль четвертой, пятой?
И первою бы в них я не вошла!
Застенок золотой – твои палаты!
Так за какие ж скверные дела
Мне там томиться?
Если б ты видала
То, что осмеиваешь так теперь! —
Колонны из точеного сандала,
Из дуба с серебром чеканным дверь,
Столы из малахита, перламутра,
И окна сине-алого стекла.
Там розовая полутьма под утро
И голубая ночью полумгла…
Да, тьма, и мгла, и двери, и колонны,
Наушник евнух у которых бдит!
Нет, милостивый хан, в меня влюбленный,
Пыль – перламутр мой, зелень – малахит,
Пусть будут вечно! Мне других не нужно!
(Хочет снова уйти.)
А если б знала ты мою любовь!
В ней мудро нежность с пламенностью дружны,
В ней ласки, отдыхи и ласки вновь.
Ты знала б игры в лунных галереях,
И неги на диванах в зной дневной,
И ночи на дворцовой кровле… Все их
Дарил бы я тебе, тебе одной!
Девушка слушает несколько взволнованная. Хан приближается к ней.
Да, ханская любовь! И зависть, козни
Соперниц неисчислимых моих!
По всем углам и днем, и ночью поздней
Зловещее выслеживанье их…
(Лукаво.)
Скажи же мне, великий хан, однако:
Чем очи светлые пленила я?
Убором ли из полевого мака,
Нарядом ли из ветхого тряпья?
Ты?.. Гордостью и мыслью, небывалой
У женщин робких, что родит мой край.
А хочешь ты, чтоб их я утеряла,
Тем сделавшись подобною?.. Прощай!
(Быстро удаляется.)
Как? Иль внезапно сам утратил власть я,
Чтоб девочке смеяться позволять?!
Нет! Если раньше спрашивал согласья,
Теперь уж стану я повелевать.
(Удерживает МНЕВЭР и хочет силой обнять ее.)
Клянусь Аллахом! Коль одно движенье
Еще ты сделаешь – умрет Мневэр!
Хан застывает на месте.
Вот видишь, хан, нельзя для подчиненья
Употреблять одних и тех же мер.
Так что же делать мне?
То, что хочу я:
Устрой в садах своих лазурный рай,
Не требуй от меня ни поцелуя
И волю полную во всем мне дай.
Тогда…
Тогда, Мневэр, меня ты сгубишь!
Тогда, мой хан, тебя я полюблю.
Жестокая! Прекрасная! Полюбишь?
Мне кажется… Когда я вдруг ловлю
Твой взор, как черный месяц, осиянный,
Иль вижу гордый, как у барса, шаг,
Иль слышу голос, как поток, гортанный, —
Уж ты мне нравишься…
Да будет так.
Но неужели со своей ты выси
В мои объятья не сойдешь вовек?
Не дашь к тебе приблизиться?
Приблизься.
Они сливаются в поцелуе.
Моя, моя Мневэр!
Да, да, Узбек!
В зелени показывается шествие жен хана и их прислужниц с евнухом.
Уйди пока и спрячься в этом зданье!
(Указывает на беседку)
МНЕВЭР скрывается в нее. В продолжение следующей сцены она, соскучившись, незаметно убегает оттуда в сад.
ЯВЛЕНИЕ 7
Появляются БУРУ, АЙШЭ, ЭМЕНЭ, ГУЛЬСУМ и прислужницы. БУРУ сгибается в униженных селямах перед ханом, который не замечает, глядя, как завороженный, на беседку.
Дозволь донесть Сиянью твоему:
Благополучно жен твоих купанье
Окончилось.
Так мне что? Не пойму.
Купанье ханш прошло благополучно —
Блистанью твоему я доношу
Спросить осмелюсь: не было ли скучно
Сверканию…
А я тебя спрошу:
Приятно ль твоему Надоеданью
Ударов двести будет получить
Камышевок» тростью в назиданье?
БУРУ в страхе замешивается в толпу.
Не в духе хан! Как быть? Как быть? Как быть?
Ход к королю труднее сделать пешке,
А ферязь сразу шах и мат дала.
Ступайте вы к нему! Словца, усмешки
Умилостивят.
Так я и пошла!
Нет, ни за что! Хоть за словцо, понятно,
Мне головы не снимет.
(Хану)
Мой глазок!
Изволил ты смеяться, вероятно,
Когда я ловкий сделала прыжок
В бассейн из розового алебастра,
Айшэ же, подражать желая мне,
Споткнулася о скользкие пилястры —
И заныряла в светлой глубине.
Ах, в миг тот первая твоя супруга,
Тебя пленить мечтавшая с зари,
Была точь-в-точь огромная белуга,
Пускающая кверху пузыри!
Не видел!
Разве было плохо видно?
Нет, видеть-то хотел ли я? Вопрос!
Пропали зря, как это мне обидно! —
Весь блеск одежд моих, вся прелесть поз…
Ну, подступлюся я.
(Хану)
Мой ротик алый!
Наверно, насмеялся ты вполне,
Когда я, пышная, уж возлежала,
И скачиваться стала Эменэ,
Взяв второпях из кувшинов налитых
Тот, где была горячая вода, —
На синих мозаичных пола плитах
Вот заплясала-то она тогда!
В тот миг вторая ханша, что украдкой
Тебе предстать желала в наготе,
Была, как есть, костистая стерлядка,
Запрыгавшая на сковороде!
Не видел.
Помешала гуща сада?
Нет. В этот миг другое видел я…
Погибли понапрасну – вот досада! —
Весь труд искусный, свежесть вся моя…
Буру! Иди, да будь, пузан, поспешней —
Советников моих сюда пошли!
БУРУ уходит. В глубине сада слышится шум.
Что там за крики? Там вон, за черешней?
ГУЛЬСУМ идет посмотреть.
Мамелюки бродяжку там нашли.
ЯВЛЕНИЕ 8
Те же и МНЕВЭР в сопровождении НЕВРКОЯ и НОГАЯ. Она вся в цветах, сорванных в саду.
Могучий хан! Вот – девушка-воришка,
Что рвать дерзнула цвет твоих садов.
Да разве нету тут в цветах излишка?
Я ей и втрое больше дать готов.
Рвет розы и бросает их к ногам МНЕВЭР. Та преспокойно часть их поднимает, часть попирает ногами.
Благодари ж, дрянная попрошайка! —
Пади к ногам его, у ног лежи!
МНЕВЭР не трогается с места.
Стоит, как будто здесь она хозяйка,
Как будто здесь иной нет госпожи!
Вот погоди…
Нет, погоди ты лучше!
Не пожалеть бы о словах угроз…
(Подходит к хану и говорит с ним)
Как? Хан наш дарит нищенке заблудшей
Охапку целую любимых роз!..
Он дарит больше ей! Свои улыбки.
Дарит ее беседою с собой…
Клянусь Аллахом! Тотчас прут мой гибкий
Начнет гулять над дерзкою спиной,
Едва отпустит хан ее… Невежу,
Бесстыдницу, что, не закрыв лица,
Повсюду бродит, я уж не понежу!
Уж я ее!..
Гульсум! Из поставца,
Что там в беседке, принеси две чарки
Ониксовых, два блюдца золотых
И две хрустальных ложечки, и яркий,
Ценнейший изо всех ковров моих.
Беги ж!
Бегу, уж ног не пожалею,
Уж услужу я госпоже моей…
(Поспешно уходит)
Да принеси вино, цветов алее,
Да принеси шербет, цветов белей, —
Цветов, что любит эта побродяжка,
Теперь же – госпожа твоя, Мневэр!
(Ханшам)
Что вы стоите здесь, вздыхая тяжко?
Иль беготня Гульсум вам не пример?
Помочь старухе хилой не хотите ль?
Иль гостье не желаете служить?
Сейчас, сейчас, сейчас, наш повелитель!
(Уходят в беседку)
Как до сих пор мог без тебя я жить,
Зеленоглазая земная джинья!
Как с этих пор ты сможешь жить со мной?
Так, как в раю: без скуки, без унынья!
Но есть страданий род еще иной:
Любовь без мер и ревность вместе с нею…
К кому же ревность может быть, Мневэр,
Когда я всех здесь выше, всех властнее?
К кому? Ко всем! Хоть к ним вот, например!
(Указывает на мамелюков.)
К рабам моим? К моим холопам, слугам?
Не возводили глаз на ханш они.
Но я подобна ли твоим супругам?
И глаз им не свести с меня… Взгляни!
Она приближается к молодым воинам и подает одному белый, другому алый цветок. Они восхищенно смотрят на нее.
Ах! Ты прекрасней той, что только снится…
И, хоть в лохмотьях, – мой пленила взор,
Как райская, вся радужная птица!
Тебя лишь буду видеть с этих пор…
О! Ты прекрасней всех, кого я знаю.
И, хоть добра, впилась мне в сердце, верь,
Как кошка бархатистая, лесная…
Желать тебя лишь буду я теперь!
МНЕВЭР с улыбкой отходит.
Поблек весь ханский двор, мне разонравясь…
Увы, Ногай, узнал я страсть впервой!
Впервой, увы, узнал я к хану зависть…
И ты? И ты? Не правда ли, Невркой?
Да, горе нам!
Мневэр! Что значит это?
Ты любишь миг и не верна, Мневэр!
То знак пустячный женского привета!
Ты ж любишь и не веришь, маловер?
(Обнимает его)
Вот видишь, хан, я говорила верно,
Что жизнь со мной не из одних утех.
Душа моя – изменчивая серна,
Играющая для себя… и всех!
Подумай же: теперешнее счастье
Не горше ли, чем прежняя тоска?
Нас свел Аллах… И им хочу заклясть я
Тебя, о хан: расстанемся, пока
Не поздно!
Нет! Когда б и кубком желчи
Мне стала новая моя любовь,
Когда бы ревностью кинжала кольче
Она меня терзала вновь и вновь, —
Не разлучусь с тобою!.. И поверю
Тебе я безраздельно, может быть…
Но не дразни обласканного зверя:
Он в гневе может серну погубить!
ГУЛЬСУМ и ХАНШИ приносят яства, расстилают ковер и служат, стоя, МНЕВЭР.
Как хороша ты, девушка! Блистает
Твой загорелый лик, как абрикос,
А тело, как банан, желтеет, тает
Меж клочьями одежд и прядей кос.
Так что же им не запретишь белиться?
Таков обычай.
Вечно ли был он?
И что ж скрывать велишь им даже лица?
Таков закон.
Нелепейший закон!
Его, коль мной любуешься сейчас ты,
Сам должен бы бессмыслицей считать.
Прекрасное встречается не часто,
Чтоб от очей его еще скрывать.
Тогда не спрятать ли в ларец каменья
И не надеть ли на цветы колпак?
Аллах творил красу для наслажденья,
С тем спорящий глупее, чем ишак!
Насмешница! Сама, как половчанки,
Грязна… А мы пред ней не смеем сесть!
Сама, как наши черные служанки,
Смугла… А мы оказывай ей честь!
Шш… Тише… тише… Глупые вы, право!
Поклон не ломит спину, губы – лесть,
А станет длинной ханская забава, —
Пресечь ее всегда ведь средство есть.
(Проводит рукой по горлу)
ЯВЛЕНИЕ 9
Те же и советники с БУРУ СУБУДАЙ – приземистый, неимоверно тучный человек. КУРУЛТАЙ, наоборот, долговязый, неимоверно тощий. ШЕЙБАН – жилистый, с умным скуластым лицом. БУРУ начинает шептаться с ГУЛЬСУМ.
Фу! Кажется, умру я от одышки…
Бежал, спешил, а для чего? кого?
Вздремнул в гареме…
Ан – беги к воришке!
Что?!
Ух! Умру от кашля своего…
Спешил, шагал с тремя наперегонки,
А спрашивается: к чему? к кому?
Распарился лишь в бане…
Мчись к девчонке!
Что, что?!
А я уж всё сейчас пойму.
(Хану, к которому трое приблизились.)
Изволил звать к себе нас, хан великий?
Мы у очей твоих и между рук, —
И заострили языки, как пики,
И мысли туже напрягли, чем лук,
Чтобы помочь тебе своим советом.
Но сомневаюсь: нужен ли уж он?
Клянусь, Шейбан, пророком Магометом!
Ты всех умней, ты чересчур умен.
Но всё же мной Дивана слово чтится,
Хоть часто я творю наоборот…
Чего заслуживает та девица,
Вы мне скажите, что цветы крадет
В садах моих?
Жестокой самой казни!
Ей – смерть чрез посажение на кол.
Что строго так?
Да при таком соблазне,
Помилуй, хан, в твой сад бы каждый шел!
Сначала розу скрал, потом бы груши,
Потом твой перстень, а потом престол!
Ох, мудрецы… Тогда бы – вас послушай —
Весь мой народ посажен был на кол.
Эге!
(Громче.)
Ей – наказанья вид нетяжкий:
Лишь отрубить у рук виновных кисть.
Не строго ль?
Хан! Подумай: при поблажке
Всех женщин обуяла бы корысть!
Сегодня ей цветок, а завтра платье,
А чрез неделю взят уж милый друг!
Да – сделай так – забыли б мы объятья:
Все жены наши стали бы без рук!
По-моему, девицы преступленье
Так велико, что смертью казнь мала.
(Помолчав.)
Лишь целой жизнью, полной угожденья,
Его она загладить бы могла.
Поэтому, всё взвесив, всё исчисля, —
Я говорю: во власть твою дана
Пусть будет дева – как тебе по мысли —
Рабыня хана иль его жена!
Отрадно слышать золотое слово.
Еще отрадней следовать ему.
Я поступлю, хотя мне это ново,
Как пожелалось члену одному
Из моего премудрого Дивана.
Так слушайте же все, кто предо мной:
Вот эту девушку в одежде рваной,
Но полную красою неземной,
Беру я, хан, своей супругой третьей,
Но первою велю вам почитать!
Пускай муллы то возгласят с мечетей,
Глашатаям же – с башен объявлять!
Картина общего изумления.
ДЕЙСТВИЕ 2
Базарная площадь Золотого Сарая. По бокам – тесные, пестрые и низкие здания, где помещаются пекарни, цирюльни, лавки сапожников, шелковых купцов и т. д. Всюду – тюки запакованных и груды развешанных и разложенных товаров. На заднем плане – вход в мечеть. На переднем – слева кошмовый шатер продавца ковров, справа – полотняный навес кофейни. Кроме двух-трех торговцев и группы нищих у мечети, – никого пока нет. Горячий полдень.
ЯВЛЕНИЕ 1
УЗБЕК входит в сопровождении ШЕЙБАНА. Он, видимо, чем-то волнуем.
Довольно нам с утра бродить бесцельно!
Давай здесь кофе пить, курить, сидеть…
Садятся у кофейни.
Сегодня пятница. Сбыв труд недельный,
Одни купцы отправились в мечеть,
Другие, сделавши на полдень роздых,
Уснули в лавках… Правда ли, Шейбан,
Когда день праздничен и зноен воздух,
Тех, кто не в храме, мучает шайтан?
То, хан, разумная имамов басня,
Чтоб леностных к богослуженью влечь.
Есть кое-что шайтана поопасней…
Я не пойму: к чему ты клонишь речь?
Сдается мне, о хан, ты – беспокоен.
Но чем – пока всё не возьму я в толк.
Коли Шейбан, твой раб того достоин,
Откройся! Впрочем…
Что же ты умолк?
Простишь ли мне, о светлый, о могучий! —
Догадку эту, как совет тот мой?
Мне думается…
Всё прощу! Не мучай!
Обеспокоен новой ты женой.
Увы! Ты прав.
Жалеешь о почете,
Что дал ей? Да, велик был твой калым!
За красоту ее он мал, напротив!
Иль, может быть, не сильно ты любим?
Как никогда, никем!
Так что же, что же?
Ах, что-то странное, как чарый сон!..
Люблю я женщину, делю с ней ложе —
И обладаньем всё ж не утолен.
Провел с Мневэр я столькие уж ночи! —
Но до сих пор, как в первую, чисты
Большие хризофразовые очи
И несравненные ее черты…
Я ль тоненького тела не лелею?
Я ль не лобзаю этих узких уст?
А думаю: была ль она моею,
И не был ли покой мой ночью пуст?
Так каждый день я с возрожденной жаждой
Желаю, как жених, тех снов без сна,
И с новым обаяньем вечер каждый
Мне, как невеста, предстает она!
И понял я: Мневэр моя из джиний,
Что людям дарят иногда любовь
И что до ласк бывают дев невинней,
А после всех них – девственницы вновь…
Ты счастлив, хан.
Да, да, как ни единый
Из смертных, о Шейбан, не мог бы быть!
И всё ж, клянусь Аллахом, для мужчины
Мучение так женщину любить!
Да, к ней благоволи, как к милой твари,
Понравилась – сторгуйся и купи,
А заплатил свой золотой динарий —
Ласкай, держа на золотой цепи…
Не то укусит острыми зубами,
Точь-в-точь лиса степная – караган,
Иль оцарапает тебя когтями,
Как дикий беркут… Берегись же, хан!
Но от чего? От собственной же страсти?
Не уберечься… И зачем, зачем?
Иль ты не видишь? Да от женской власти!
Ее границей уж не стал гарем.
Мневэр твоя является повсюду —
В Диванный зал, в кофейни, на базар,
Мневэр твоя везде, где много люду,
Всегда со свитой молодых татар.
И скоро, чаю я, она, взяв волю,
Входить в цирюльни наши и в мечеть
Себе позволит.
Нет! То я позволю,
Чтоб всякий мог на красоту глядеть!
Так веришь ей?
Еще не верить мне бы,
Кто стал счастливым, лишь ее любя!
Но ты не молод, и твои эфебы
Не стали бы счастливее тебя…
Молчи ты, пес!
(Помолчав.)
Ты разве что заметил?
Я хоть и пес, но верный друг, как он.
Узнай: Невркой стал что-то слишком светел,
Ногай же словно чем-то омрачен.
О, не страшны соперники мне эти!
Они друг друга уследят, Шейбан.
Будь кто другой… Однако же в мечети
Побыть мне должно: скоро Рамазан.
(Направляется с ШЕЙБАНОМ в мечеть.)
Аллах, Аллах над голубою твердью,
О, человек!
Склони же взор свой, полный милосердья,
На нас, калек…
Ты – крепок и богат, мы – нищи, хилы:
У всех свой рок.
Но всех равно ждут склепы и могилы,
Час недалек…
Возьмешь ли золото с собою в недра
И серебро?
Так рассыпай его рукою щедрой —
Твори добро!
Блажен тогда ты будешь после смерти
В иных краях…
Вознаградит тебя в лазурной тверди
Аллах, Аллах!
ЯВЛЕНИЕ 2
Во время этого пения СУБУДАИ и КУРУЛТАЙ выходят из мечети.
Гнусавят тут о смерти, о могилах, —
А всё чтоб развязать чужой кошель!
Нет, я хочу пожить, пока лишь в силах.
А я болезней не знавал досель.
Теперь же было б прямо неудачей —
Вот так покашлять да и помереть…
А что?
Да как же? Ханский сад висячий,
Что строится, хотел бы посмотреть.
Занятно, право: деревца на дерне,
Тюльпаны, розочки средь цветника,
И всё то в воздухе!.. Куда же корни
Растенья пустят?
Верно, в облака!
Еще взглянуть бы любопытно было:
В шарах фарфоровых и слюдяных
Гореть там будут разные светила —
Луна и звездочки… За что же их
Прицепят сверху?
Прямо за созвездья!
Айда на лестницу – и вешай шар!
Ох, не хотел бы за тем делом лезть я…
Кого ж послать? Я – толст. А ты – поджар.
Да я все звезды уроню средь кашля!
Да я, пожалуй, разобью луну!
Да я… Да я…
(Кашляет.)
Сказать мне слово дашь ли?
А я вот с удовольствием взгляну,
Как в тех садах на голубой дорожке
Нам ханша будет гурией плясать.
Аллах, Аллах! Ее газельи ножки
Приятно будет снизу наблюдать…
Две стопки маленьких, две стройных ляжки…
С ума сойдем мы – все мы в пляс пойдем!
Пойдем-ка лучше, поиграем в шашки!
Да выпьем-ка чего-нибудь со льдом.
Уходят.
ЯВЛЕНИЕ 3
Площадь мало-помалу наполняется народом. Торговцы открывают лавки, приносят лотки, зазывают покупателей. Из мечети выходят богомольцы, имамы, муэдзины, дервиши. Появляются татарчата и татарки, бедные и богатые, простые и знатные.
Фисташки в сахаре! В меду каштаны!
Пирожные, халва, рахат-лукум!
Черешни! Красный перец! Бадиджаны!
Почем товар?
Затеяли тут шум…
третий продавец
Вот шелк сырцовый! Изарбат затканный!
Чадры густые! Легкие фаты!
Как хороши!
Чувяки из сафьяна!
Каменья ценные густой воды:
Смарагды, сердолики, сардониксы…
ЯВЛЕНИЕ 4
Появляются АЙШЭ и ЭМЕНЭ в сопровождении БУРУ и ГУЛЬСУМ.
Эй, расступись, народ! Молчи ты, плут!
Иль ты почтеньем должным не проникся?
Сюда две ханши, две луны плывут!
А впереди – огромнейшая туча,
А позади – косматейшая тень!
(Затирается в толпу)
Что?! Захотел моей ногайки жгучей?
На брюхо, смерды! Кланяться вам лень?
Все простираются ниц.
Как плохи что-то сделались товары!
Не манит и купить чего-нибудь…
Какие стали дерзкие татары —
Стараются всё в лица заглянуть!
Их ханша новая набаловала:
Гуляет, чинный отменив селям,
Приличное отвергнув покрывало…
Еще бы: ведь сама – базарный хлам
Была недавно!
Площадная заваль!
Плясунья бывшая!
Товар для всех!
Подумать: это – ханская забава ль?
Достойно ль хана быть в объятьях тех?
Ах, я с печали скоро стану хилой!
А я ли не пышней махровых роз?
Еще бы: все подушки окропила
Я нынче в ночь потоком вдовьих слез…
Велела тут миндальное печь тесто,
Что так люблю – и скушать не могла…
Гадаю всё: когда же надоест-то
Она ему? И чем она мила?
Позеленею скоро я от злости!
А я ли не бела, как голубки?
Сегодня гребень из слоновой кости
Взяла – да изломала… Так, с тоски!
Купила тут сережки из опала,
Что нравились – не хочется надеть!
Всё думаю: близка ль ее опала?
И как бы подвести ее суметь?
Я кое-что об этом уж смекнула.
Скажи, Гульсум!
Я дам тебе, Гульсум,
Кольцо.
Я – кофту.
Помните ж посулы!
Да не кричите…
О, такой здесь шум!
Всё ж лучше шепотком, тайком, в сторонке…
Отходят в сторону.
Аллах, вы знаете, мне дал чутье,
Глазок преострый да слушок претонкий, —
Вот и выслеживаю я ее
И открываю девочкины плутни.
Тому назад три дня в ночном саду
Вдруг, слышу, забренчали струны лютни…
Тихонько на балкончик я иду —
И вижу в лунной полосе Невркоя!
Глупец такой: ну стал бы хоть в тени!
Однако зря он ждал, до утра стоя…
А с ним и я… Мы пробыли одни,
Как на свиданьице!
(Смеется.)
Да не хихикай!
Она не вышла?
Нет, на этот раз.
Что ж хвастаешь, старуха?
Всё ж – улика.
Он ждал ее ведь! Иль, быть может, вас?
Ай, что ты!
И еще раскрылись шашни:
Вчера вдруг роза – порх в ее окно!
Ну, думаю, должно быть, друг вчерашний…
Смотрю во дворик внутренний – темно.
А гляну вверх – на караульной башне
Ногай стоит, цветы бросая те!
Вот этот, на мой взгляд, еще дурашней:
Сошел бы вниз – весь виден в высоте!
Так мы с ним и не спали до рассвета,
Как новобрачные…
(Хихикает.)
Не вышла?
Нет.
Что ж хвалишься, карга?
А мало это?
Ее он звал? Иль вам был тот букет?
Ой, можно ли!..
Так и молчите, помня:
Не пойманный – не вор! Придет пора —
Ее накрыть удастся хорошо мне…
Уж я ль, Гульсум, на это не хитра?
Вот так Мневэр! Два молодых мужчины…
Да третий – хан!
Завидовать чему?
Те оба – два влюбленных дурачины,
И третий тоже близится к тому.
Однако…
Все-таки…
Любуйтесь лучше
На то, что вашим может стать тотчас.
Отходят к лавкам.
Златные туфли! Пестрые бабуши!
Кишмиш! Пастилы!
Кисея! Атлас!
Нефриты, селениты, хризолиты!..
Й-а! Чужеземцев-пленников ведут.
ЯВЛЕНИЕ 5
В густой толпе показывается группа невольников с купцом во главе. Он расставляет их полукругом и приготовляется открыть торг.
Чуть живы… Полунаги… Не обриты…
В грязи! В рубцах, что причинил им кнут!
Вон тот – в цепях – такой-то уж согбенный,
Такой-то тощий: ребра все сочтешь!
А этот вон – с серьгой – такой надменный
И в рубище, как царский сын, хорош!
ЯВЛЕНИЕ 6
Появляется МНЕВЭР в сопровождении НЕВРКОЯ и НОГАЯ.
Дорогу ханше, первой меж другими —
Подобной светлой утренней звезде!
Небесной женщине между земными!
Прекрасна, точно… Нет такой нигде!
Народ простирается ниц.
Аллах над вами! Что вы все упали,
Как от моряны трепетный камыш?
Торгуйте без тревог и без печалей, —
И да пошлет вам нынче Бог барыш!
Толпа редеет.
(Смотрит на пленников)
Смотри, Ногай, что это там за люди?
Босые, хмурые… Узнай скорей!
И по чьему приказу иль причуде
Их заковали в цепи, как зверей?
Как желты лица их и очи впалы!
Как жалобно звенят их кандалы!
Что сделали они? Хоть одичалы,
Они на вид не больше прочих злы…
То – караван невольничий из пленных —
Киргизов, персиан и кипчаков.
Одних поймали там, на взморьях пенных,
Других – среди степей, солончаков…
Ужасно! Плохо верится мне даже,
Что вольный и разумный человек
Здесь выставлен для купли и продажи,
Как тот халат, иль плод, или чурек…
(Увидела Гяура.)
А кто вон тот с кудрями золотыми
И серебрящейся средь них серьгой?
Он так не схож со всеми остальными…
Поди же и узнай скорей, Невркой!
Какой он гордый и какой он жалкий…
Прекрасней же не видывал мой взгляд! —
Глаза – как две лиловые фиалки,
А волоса – как желтый виноград!..
Велик Аллах, что создал это чудо!
О, ханша! Юный пленник тот – гяур.
Как звать его? И родом он откуда?
Для состраданья это чересчур!
Я спрашивал об этом у торговца:
Он сам не знает: пленный всё молчит.
Не трогают – он кроток, словно овцы,
А чуть заденут – он, как волк, сердит.
Чтоб то иметь, что пожелалось чудно,
Ты отступала ли когда, Мневэр?
Так пусть тебя сочтут все безрассудной —
Ведь ты не для людских весов и мер!
(Приближается к купцу)
Во что тобою оценен тот пленник?
В полтысячи серебряных монет.
Ты шутишь, о купец? Пригоршня денег
За это солнце?! Устыдись же… Нет!
Тебе я столько ж дам, но золотыми,
Такими ж золотыми, как он сам!
(Вынимает из кошелька золото. НОГАЮ)
Отдай купцу!
(НЕВРКОЮ.)
Ты ж подели меж ними.
(Указывает на рабов.)
Да что вы хмуритесь? Не стыдно ль вам?..
(Купцу.)
Рука моя легка. Так благоденствуй!
Но брось дурное ремесло скорей!
Как твоему воздать мне совершенству?
Вперед ценя прекрасное верней.
(ГЯУРУ.)
Иди за мной! Теперь ты мой всецело.
О, нет…
Ты – мой.
Нет! Я на том стою:
Ты, умная, – и всем считаешь тело?
А душу я еще куплю твою.
(Отходит к лавкам в сопровождении НЕВРКОЯ и ГЯУРА)
День меркнет. Площадь пустеет.
ЯВЛЕНИЕ 7
Из глубины базара идет БУРУ и поспешно подходит к НОГАЮ, стоящему в мрачной задумчивости.
Эфеб, что здесь произошло?
Покупка
Раба-гяура нашей госпожой.
Как?! Дерзче не знавал еще поступка!
Но радуюсь ему я всей душой.
О, эту девочку со властью львиной
Я ненавижу так, как бы любил,
Когда бы не был я полумужчиной,
Когда бы не волом смешным я был…
Должно быть, свойство сохраняет сердце
Любовное, хоть…
Что же, попытай! —
Побольше кушай… Например, вот – перца…
Не посмеешься скоро ты, Ногай!
(С искательством приближается к МНЕВЭР, которая вновь прогуливается возле кофейни)
О, госпожа! Ты приобресть желала
Персидский голубой большой ковер,
Здесь есть такой, чудесный, небывалый!
Вступи лишь в эту лавку под шатер!
(ПРОДАВЦУ КОВРОВ тихо)
Есть у тебя ковер подобный, нет ли, —
Мне всё равно: кошель мой – твой всегда…
Но удались домой и… больше медли —
Не возвращайся дольше ты сюда…
МНЕВЭР вступает в лавку.
Купец благодарит за посещенье.
Он весь – к распоряженью твоему.
Но извиняется, что на мгновенье
Отлучится: ковер тот на дому.
ПРОДАВЕЦ с поклонами уходит.
Без скуки жди! Здесь есть на что дивиться:
Ковры из яркой шерсти, пестрых шкур…
(Быстро исчезает сам)
Не долго ей одной там посидится!
Пестро здесь… Но невесело… Гяур!
ГЯУР входит к ней. БУРУ ловко опускает за ним ковер, завешивающий вход,
так что шатер остается открытым только с авансцены.
Что делаешь ты, гнусная собака?
По мере разуменья своего
Услуживаю ханше я.
Однако
Приказ дан не был?..
Разве не того
Самой ей в глубине души желалось?
Угадывать желанья – долг слуги.
Оба удаляются на задний план.
О, сердце… Что в тебе? Любовь иль жалость?
(ГЯУРУ.)
Давай беседовать! Не льсти, не лги —
И говори со мной совсем свободно!
Я никогда не лгу.
Несчастлив ты?
Не всё ль тебе равно? Ведь что угодно
Со мной ты можешь делать: без нужды
Замучивать трудом, дразнить с безделья,
Приказывать плясать мне для забав
И… голову снести, коль нет веселья!
Иль хуже: сделать евнухом…
Ты прав.
С тобою сделаю, что мне угодно:
Сначала узы с рук я развяжу,
Потом с чела отру я пот холодный
Своей фатой… Потом я усажу
Тебя на эти кошмы меховые,
Потом сама к ногам твоим скользну —
И омочу амброй рубцы твои я,
И розами с лохмотьев пыль стряхну…
(Делает, что говорит)
О, госпожа! За что мне эта милость?
За гордые, нелживые слова.
Я – как во сне… В глазах всё помутилось…
Еще недавно я дышал едва,
В степях горючих брел, цепями звякал,
Работал днем, как буйвол, под кнутом,
А ночью, как шакал, и выл, и плакал…
И вдруг! О… Я не в небе ль голубом?
Ковер, как облак белый подо мною,
А надо мной – как звездный свод, шатер!
И руки нежные под головою…
И благосклоннейший у взора взор…
Итак, ты счастлив?
Может быть… Но всё же
Уйди… Иль отклонись хоть от меня!
Поет твой шепот, душу мне тревожа,
И аромат твой веет, ум темня…
Коварная татарская юница!
Зачем ты пыткой ласки избрала?
Чтоб я забыл по-нашему молиться?
Чтобы взывал по-вашему: Алла?
Надень же узы вновь!.. Иль скинь все чары!
Не прикасайся больше!.. Иль убей!
Страшны, и слов нет, ваши янычары,
Но ты, ласкающая, их страшней!
Что ж сам ко мне склоняешься в объятья,
Прекрасный, недоверчивый пришлец?
Когда бы мог себя сейчас понять я?..
Зато тебя я понял, наконец! —
Владеешь ты искусством наговорным, —
И юношу, что пред тобой поник,
Озерным лебедем, оленем горным,
Не правда ль, – обернуть ты можешь вмиг?
Не тронь меня, восточная ведунья,
И удались скорей, страшась креста!
О, этой брови черной полулунье
И полулунье розового рта…
Что ж сам невольно тянешься к нему ты,
Кудрявый и застенчивый дикарь?
Молю тебя… Хоть косами не путай…
И оттолкни сама меня!.. ударь!
Ошибся ты! Не ворожейка злая,
А нищенка былая пред тобой.
Вот почему так горе поняла я…
Не веришь мне, безумец молодой?
Я ухожу…
Нет. Верю: потускнели
От затаенных слез глаза твои.
Безумец точно я… На самом деле
Тебе ль искать невольника любви?..
О, юноша! Меня ты извинишь ли? —
Здесь яств, напитков нет… Так услажу
Тебя я сказками…
(Задумывается.)
В этот миг БУРУ, НОГАЙ и НЕВРКОЙ приближаются к шатру. БУРУ за —
глядывает в щелочку.
Еще не вышли?
Всё нежатся…
Я к хану поспешу!
Ногай, постой! Твое ли дело это?
Да, и твое, ослушный мамелюк.
(Уходит.)
Забыл ее благодеянья все ты!
А ты – обязанности верных слуг.
НЕВРКОЙ в печали удаляется, БУРУ за ним.
Чтоб усладить твой слух приятной сказкой,
Дозволь задать тебе вопроса три,
О молодой гяур!
Своею лаской
Ты нрав мой победила. Говори!
Откуда ты?
Из Северного края —
Страны зеленых пастбищ, желтых нив…
Что делал ты?
В воловий рог играя,
Я пас стада среди берез и ив.
Любил ли ты?
Нет, никого, ни разу.
Один счастливо проводил я дни…
Прислушайся ж к узорному рассказу
И, если хочешь, под него усни…
(Тихо и певуче)
Там в прохладных, странных, дальних странах
На зелено-розовых полянах
Жил пастух и пас свои стада.
Был он молодой и столь прекрасный,
Что где был он, там и в день ненастный,
Мнилось, светит солнце, как всегда.
Раз, когда он ник во снах полночных,
Пролетал над ним из стран восточных
Ящероподобный злобный джин, —
Позавидовал красе пастушьей, —
В лапах сжав, как золотую грушу,
Как белейшую из жемчужин,
Юношу унес тропой надмирной
В свой дворец смарагдово-сапфирный…
Там, чтоб бедный узник ничего
Взять не мог из блещущих сокровищ
Это худшее из всех чудовищ
Приковало к трем столбам его.
Но однажды утром джин проклятый
Улетел, и к пленнику в палаты
Джинья, дочь его вошла…
Она
Перед ним предстала, как виденье, —
В розы, перья, кисею, каменья,
В красоту и юность убрана!
Но была она из добрых джиний:
В свой шатер, цветной, как хвост павлиний,
Расковав, его вдруг привела —
Голосом баюкала хрустальным
И цветком качала опахальным —
И по капле жизнь в него влила.
(Он почти засыпает.)
Ах! Ее ладонь нежней атласа…
А дыханье слаще ананаса…
Да воздаст за пастуха ей Бог!
(Уснул, склонив голову ей на колени)
А когда жестокий джин вернулся,
Увидал, что всё же обманулся
И сокровища не уберег.
(Склоняется над спящим)
Уснул, как уж давно не спал, бедняжка…
Что делать мне? Уйти, боясь беды?
Нет, нет, Мневэр! Ведь ты была бродяжкой
И, если что… лишь ею станешь ты!
ЯВЛЕНИЕ 8
АЙШЭ, ЭМЕНЭ, ГУЛЬСУМ, БУРУ и НЕВРКОЙ осторожно подкрадываются к шатру. НЕВРКОЙ стоит в стороне. БУРУ подсматривает снова в щелку.
Они всё там?
Да лучше быть им где же?
Он дремлет сладко у ее колен,
Она над ним склонилась, кудри нежа…
Из одного попал в другой уж плен!
Вот так бесстыдница!
Вот так срамница!
Как голубки!
Да что же это? Год
Блаженство мерзкое их будет длиться?
Да что же хан так долго не идет?
Во гневе все пути перезабудешь!
А вот и он! И бледен, как тюрбан.
О, госпожа…
Тш-тш… Его разбудишь…
Опомнись же! Сейчас здесь будет хан.
Что ж! Хана я всегда увидеть рада.
НЕВРКОЙ убегает в отчаянии, закрыв лицо руками.
ЯВЛЕНИЕ 9
Те же и УЗБЕК. Он чрезвычайно бледен, но сдерживается.
Так вот отплата за любовь твою!
Так вот за милости твои награда!
Идите прочь! Иль с ней и вас убью!
Все убегают.
(Стремительно распахивает ковер и останавливается, как остолбенелый)
Мневэр!
Приветствую тебя взаимно.
Прости, Узбек, что ввстречу не иду:
Коран велит мне быть гостеприимной, —
И свято гостя я покой блюду.
Мневэр!
Ведь гость мой – чужеземец сирый,
И в наших нелегко ему краях…
Его ль душе не пожелаю мира?
Мне заповедал доброй быть Аллах.
Мневэр!
Притом же гость мой – юный пленный,
И тягостен его печальный рок…
Ему ль не дам хоть миг один блаженный?
Быть гурией мне завещал пророк!
ГЯУР просыпается и с недоумением оглядывается.
Вставай, щенок! И прочь! И прочь скорее!
Помилуй! Чем тебя прогневал он?
Иль кудри вместе с головой я сбрею
Ему!
А… так. Ступай же сам ты вон!
Они меряют друг друга взглядами. УЗБЕК отводит свой.
О, светлый! Ты себя стал недостоин.
О, мудрый! Я тебя не узнаю…
(ГЯУРУ)
Иди же, юноша. И будь спокоен —
Тебя назначу в стражу я свою.
ГЯУР уходит. МНЕВЭР хочет подойти к хану.
Не приближайся, саранча! Гадюка!
Еще не вложен в ножны харалук.
Я не боюсь, о хан мой, харалука.
Так бойся сделанных тобою мук…
(Падает в отчаянии на ковер)
Аллах! Аллах! За что я так наказан?
Та, с кем я высшей сближен был мечтой,
С кем пламеннейшей был любовью связан, —
Мне изменила с дикой быстротой!
Ты – гурия? Ты – райская алмея?
Нет! Ты – лишь женщина, каких есть тьма,
Какие первому сдаются, млея…
Нет! Ты – злой дух! Шайтана ты сама!
Но я, Узбек, тебе не изменяла…
А что ж изменой ты тогда зовешь?
Но я ни разу не поцеловала.
Я лишь ему услуживала…
Ложь!
Вон – волос золотой на ткани пестрой, —
Он на твоих коленях смел дремать!
Но так же приласкали бы и сестры…
Но так же приголубила б и мать…
Тебя любил любовью я последней,
Считал лучом заката своего,
И, да простит мне Солейман те бредни,
В тебе живое видел божество…
Ах, эта роковая страсть под старость!
Она не та, что в молодых годах:
В ней горечь смерти, в ней болезни ярость…
Суди ж тебя за нелюбовь Аллах!
Но я, Узбек, люблю тебя, как прежде…
Не ложь?
Клянусь! Люблю тебя… и всех.
(Склоняется к нему)
О, этот волос на твоей одежде…
Быть может, это – лишь приставший мех?..
Сказала ты: «И всех»… Так, любишь, значит,
И этого гяура?
Да, люблю.
То мой удел: всех радую, кто плачет,
Кто мучается, – всех я веселю.
Тогда его должна любить ты больше,
Не правда ли? Я – властелин, он – раб.
О, миг!.. Зато тебя люблю я дольше…
(Вкрадчиво.)
Да что, о хан, и за любовь была б,
Дозволь спросить тебя мне, третьей ханше,
Без редких ссор, без маленьких измен?
Две первых так тебя любили раньше, —
А был ли, как со мною, ты блажен?
Глядят на нас в стране моей восточной,
Как на домашних, глупых, робких кур.
Неверной не кажусь ли я нарочно,
Чтоб ты любил?!
Так вот при чем гяур!
(Радостно.)
О, милая изменница! Колдунья!
О, золотая спорщица моя!
От горя чуть не поседел, как лунь, я —
И вот, как сокол, вновь воспрянул я.
(Привлекает ее к себе)
Когда к тебе склоняюсь я на перси,
Все муки забываю я, как вздор…
Продавец ковров осторожно просовывает голову в шатер и униженно кланяется.
А я забыла вот об этом персе,
Что должен был мне принести ковер.
(Купцу)
Ну, покажи нам, что твои верблюды
Из сказочного края привезли.
Купец развертывает чудесный голубой ковер.
(В восторге.)
Вот – марево лазурное! Вот – чудо!
Вот – небо, поднятое от земли!
По этим-то узорам бирюзовым,
По этим-то узорам голубым,
При звуках зурн, звенящих райским зовом,
При песнях, мчащих вздохом неземным, —
Я запляшу медлительно и мерно,
Вытягивая руки и дрожа…
Пусть видят все – гяур и правоверный, —
Что для земли я слишком хороша!
(Рассматривает ковер и делает тихие плясовые движения.)
Сказала: любит всех. Не правда это!
Верней – не любит никого она
И, словно золотой источник света,
Самодовленья одного полна.
Что ей все мы, влюбленные мужчины —
Гяур иль я, Ногай или Невркой?
Мы – только зеркала для жемчужины,
Но манит всех она своей игрой,
Затем что ей нужны их восхищенья,
Чтоб ослепительнее просиять!
Вот и сейчас: душа моя в смущенье,
Она ж… Она ж готова уж плясать.
Увы! И я смотрел на жен когда-то,
Как ныне смотрит на мужей она…
Так вдруг… И к ней придет тот час проклятый,
Когда одним из всех душа полна?..
Что, мой хан, ты смотришь хмурей? Дай уста.
Что сидишь, чело понуря? Дай уста.
Лишь тебя, о повелитель, я люблю…
Я забыла о гяуре… Дай уста!
Ляг, любуйся, – для тебя я пропляшу
На пушистой этой шкуре. Дай уста!
Убралась я в розы, бусы, кисею,
Чтоб похожей быть на гурий! Дай уста…
Я пляшу, – и шелк оранжевых шальвар
Вздулся, словно парус в бурю! Дай уста!
Я пляшу – и пояс бронзовый звенит…
Упадаю, взор зажмуря… Дай уста!
Разве мы не в Магометовом раю?
Разве, хан мой, не в лазури?.. Дай уста…
(Падает рядом с ним и протягивает губы)
Впервые женскую целую руку…
Я для тебя закон наш преступил.
Мневэр! Мневэр! Не множь мою ты муку,
Чтоб большим я преступником не был.
ДЕЙСТВИЕ 3
Широкая терраса, усыпанная мелкими камешками и усаженная стройными деревцами туй и лавров. На переднем плане – выходящая на нее галерея ханского дворца. На заднем – очень высокий занавес на столбах закрывающий пока висячий сад. Вечереет.
ЯВЛЕНИЕ 1
ШЕЙБАН, осторожно раздвигая занавес, выходит из-за него на террасу.
С ним – НОГАЙ.
Вот выполнена ханская затея.
Да, не щадил труда я своего.
Увидят все, лишь мрак падет, густея,
Висячий сад – и будет празднество.
(НОГАЮ.)
Что, мамелюк, ты голову повесил? —
Нас ждут забавы, песни, вина, плов…
Наш хан – хранит Аллах его! – стал весел…
Кому до них, а мне не до пиров!
Скажи, за что постигнут ты опалой?
За службу верную: за мой донос.
А ханша извернулась – мне попало, —
Я сделан конюшим, к ней взят тот пес,
Гяур…
О, прелесть женская! О хитрость! —
Узбек из-за нее растряс казну,
Я мысли все из головы повытряс…
А я трясу попоны… Да кляну:
Я честь берег чужую – и отставлен.
Та ж, что ее украла, – вновь близка!..
От глупостей и умный не избавлен
В любви… Но рад я: хоть тоска,
Что тяготела на моем владыке,
Теперь как будто бы совсем прошла.
Он стал опять спокойный, ясноликий,
А с ним – и я… Ох, есть еще дела!
(Уходит снова за завесу.)
ЯВЛЕНИЕ 2
С галереи в сад спускается НЕВРКОЙ. Спустя некоторое время появляется ГЯУР и слушает разговор мамелюков, оставаясь незамеченным.
Ну, как живешь? Ба! Ты меня печальней.
Ничуть… А – ты?
Ведь нам – один удел;
Тебе – страдать в дверях опочивальни,
Где нежный голос быть тебе велел,
А мне – страдать меж стойлами конюшни,
Где тот же голос приказал быть мне…
Вот видишь, ханше ты служил послушней,
А выиграл…
Страдание вдвойне!
С тех пор, как призвала она гяура,
Совсем узнать нельзя былой Мневэр…
Ах, то – эфрит какой-то белокурый!
Ты сделался еще и суевер?
Ту перемену объяснишь лишь чарой! —
Ведь ханша стала горлинки грустней,
Бледнее белоснежного изара,
И вечно он при ней, за ней и с ней.
Качает опахала, водит гребни,
Иль на свирели вдруг начнет играть…
Вот эти звуки-то всего волшебней!
Не будет ли постель ей скоро стлать
Волшебник этот?.. А не волшебство ли, —
Что с нами сделала твоя Мневэр?
Лишила всех отрад, покоя, воли…
Да я б убил ее, как тех пантер,
Что убивал когда-то на охоте!
Отмстил за хана, за тебя, себя —
За тех, кто у нее уж на учете,
Кто сгибнет в будущем, ее любя!
Но не полна еще терпенья чаша…
Храни тебя от этого Аллах!
Ведь без нее и жизнь повяла б наша,
Как без лучей пшеница на полях.
Нет, ей, такой вот, как теперь, печальной,
Прощу ей и гяура…
И пойдешь
Любовь их охранять ко двери спальной?
Да, чрез мой труп лишь ты в нее шагнешь!
Враждебно расходятся.
Недобрый край! Неистовые люди!
Как страсти темные их ум мрачат!
Что я для ханши? Лишь гранат на блюде:
Он подан ей… Но будет ли он взят?
Да, я брожу за ней, подобный тени,
Готовый туфель узких след лобзать…
Бледнею я от сладостных хотений…
Она грустит… Но любит ли? Как знать…
Зовет меня: «Мой лебедь! Мой красавец!»
Полуцелует… И теряюсь я:
Мневэр – лукавейшая из лукавиц?
Иль – скрытное, но кроткое дитя?
О, если б знать!.. На карем Карабахе
Я милую бы в синь степей умчал.
Догнали б – умер с радостью на плахе…
Так я от этих томных мук устал!..
А тут еще – сегодня сон ужасный
И дикий замысел слуги ее,
И этот хан – владыка сладострастный
Того, что, может быть, уже мое!..
Как душно мне! Как тяжко беспричинно!
Здесь вечер – дня знойней и голубей,
И так благоуханен цвет жасминный,
Так томно воркованье голубей…
(Порывисто.)
Ты! Ты! Кого желаю и жалею,
Ты слышишь ли мой стон немой?..
На галерее показывается МНЕВЭР.
Она!
Так притаюсь и послежу за нею:
С собой Мневэр быть искренней должна.
(Прячется.)
ЯВЛЕНИЕ 3
Близка уж ночь – и с ней осуществленье
Моей почти немыслимой мечты…
А я не радуюсь, о удивленье!
А я не жду лазурной темноты.
Во мне смущенье лишь да равнодушье…
Мой взор увлажен, неулыбчив рот,
И лишь свирель унывная пастушья
В ушах моих звенит, зовет, поет…
Иль здесь гяур – вон за завесой тою?
Иль там гяур – вон там, где роз кусты?..
(Оглядывается.)
Мневэр! Мневэр! Что сделалось с тобою?
Ума лишилась или любишь ты?..
Но разве не люблю я также хана?
Нет, с тем не то, не то… С ним только страсть.
С ним ласки тигровые… Бездыханной
Мне после них хотелось бы упасть! —
А с этим были б только ласки ланьи, —
Но ввысь меня восторг бы их унес…
Да, мой Узбек – весь в зареве желаний,
А он, гяур, – весь под туманом грез.
Зачем не совместит один мужчина
Всего, что жаждется душе моей?!
Зачем всегда при пенье муэдзина
Ей верится, что счастье есть полней?..
Но, пред Аллахом говоря, я знаю,
С кем раем стал бы мне тот новый сад…
Вот – первая звезда. О, голубая!
Что ты сулишь Мневэр? Восход? Закат?
(Помолчав.)
О высшем чуде в зодческом искусстве
Теперь должна была бы думать я,
Но сердце полно роковых предчувствий,
И в мыслях – похоронная фатья…
(Простирается в тоске на диване)
ЯВЛЕНИЕ 4
К ней тихо подходит ГЯУР.
О, госпожа!
Как напугал меня ты!
Прости за это и за то еще,
Что напугаю, может быть, стократы.
Я видел сон дурной и…
Хорошо.
Рассказывай, но знай: богатство, почесть —
Всё доброе сулит тебе тот сон,
Наоборот!
Я ль о себе забочусь?
Лишь за тебя меня тревожит он.
Так обо мне твой сон?.. Тем он дороже:
И в дремах даже видишь ты меня!
Но как, о светлая?
Скажи.
ГЯУР молчит.
Ну, что же?
Судьбы не избежать – спокойна я.
Мне снился странный сад земли Китая…
Деревья в нем безлистые росли,
Сплетясь, как паутина золотая,
Ручьи в нем алые, как кровь, текли,
Болванчики из бронзы и из глины
Кивали здесь и там – со всех сторон,
И колокольчики в аллее длинной
Качались, жалобный роняя звон…
О, колокольчики ль?.. Вглядевшись ближе,
Я понял, что висела меж дерев,
Уста печальным лепетаньем движа,
Гирлянда женских срубленных голов…
Потом явилась крохотная птица,
В венце алмазном, в радужных крылах,
Что над ветвями начала кружиться
И вдруг запуталась в них, как в силках!
Я подбежал и вижу: вправо, влево,
Созданье дивное глядит, дрожа
Всем телом – птица, ликом милым – дева…
Ах, это ты была, о госпожа!
Я бросился к тебе, чтоб злые путы
Порвать и улететь тебе помочь,
Но взор ослеп мой с этой же минуты —
Меня как будто обступила ночь…
Очнулся я, а богдыханский повар,
Полукабан и получеловек,
Под дикий шепелявый смех и говор
Тебе ножом уж голову отсек…
Болванчики кивали, как живые,
И пели мертвые, как бубенцы,
Средь них была и ты уж…
В сны дурные
Лишь верят ребятишки да глупцы!
Пусть я дитя! Но разве обожали
Тебя так взрослые, скажи сама?
Пускай и глуп я! Но не для тебя ли
Все помышленья моего ума?
И, зная твой всегдашний людям вызов
И твой причудливый в желаньях нрав,
Молю тебя я ото всех капризов
Сегодня удержаться!
Ты не прав.
Нет, не каприз – замысленное мною.
А если бы и было даже так, —
Не перестану быть сама собою!
Послушайся меня… Одних лишь благ
Тебе хочу я!
Так меня ты любишь?
Еще ты спрашиваешь?! Видит Бог,
Коль с ядом чашу дашь и чуть пригубишь, —
Я выпью всю, благословляя рок.
Люблю я беспредельно, безнадежно,
Люблю я в первый и последний раз…
Когда б не ты – я к грани зарубежной
Мог убежать… И убежал б тотчас!..
Ведь дорог мне мой край золотохлебный,
Наш быт пастуший, наш народ простой,
Но для тебя, столь дивной, столь волшебной,
Пренебрегаю волей золотой!
Ах! Нежным состраданием сначала,
Потом отличьем тонким средь других
Моим ты сердцем, словно розой алой,
Вдруг овладела – и в перстах своих
Его зажала…
О, молчи, молчи же…
Я оскорбил?.. Но в помыслах я чист.
Велишь мне удалиться?
Нет… Сесть ближе!..
Вот здесь, у ног… Твой взор… Как он лучист!
Как кожа пахнет!.. Словно цвет миндальный…
Как весь ты манишь!
О, печаль моя!
Что?.. Мной любим ты!
Мой привет прощальный
Прими! Прими!
Не понимаю я…
Любимая! Ведь хан ревнив, как вепри,
А я не лжив: блаженств не утаю…
Так лучше я исчезну в степи, в дебри,
Чем подвергать в опасность жизнь твою!
Узбек – могуч. Но пусть бы лишь посмел он
Мне запретить любить кого люблю!
Гяур! Гяур! Мой выбор нынче сделан,
И нынче же я всем его явлю.
А там опять бродягой, вольной птицей
Пойду с тобой по свету кочевать…
Тогда – твоя…
Они замирают в объятии.
Пока ж должна проститься:
Идут меня рабыни одевать.
ГЯУР удаляется.
ЯВЛЕНИЕ 5
Из дворца выходят прислужницы. Они расставляют перед МНЕВЭР зеркала и раскладывают уборы.
О, девушки! В счастливый этот день я
Хочу прекрасной быть, как никогда!
Давайте ж все духи, все украшенья…
Мы рады угодить тебе всегда.
(Начинают одевать МНЕВЭР.)
ПЕРВАЯ
Я спрысну лик твой розовой водою…
Я кудри подравняю, заплету
И выпущу тут прядкой завитою…
Ах!..
(Падает на колени)
Что ты?
Натворила я беду…
Прости, прости же! Мной неосторожно
Одна из трех твоих чудесных кос
Обрезана…
Что за беда? Возможно
Убором то прикрыть. Не лей же слез!
О, как ты к нам всегда великодушна!
Спешите лучше: время так бежит.
Твой стан я облеку в изар воздушный…
Я обовью вкруг шеи маргерит…
Ах!.. Что я сделала…
(Падает на колени)
Да что?
Помилуй!
Нечаянно твой древний амулет
Мной порван…
Пустяки! Я высшей силой
Хранима буду верно, много лет.
Как милостива к нам ты постоянно!
Как нам тебя всем сердцем не любить!
Спешите лишь, старайтесь неустанно! —
Последняя то служба, может быть.
Вот лишь к плечу – опаловую бляху…
Да к груди – апельсинные цветы…
Ну, и готово всё. Хвала Аллаху!
Как полная луна, прекрасна – ты!
Да, хороша я в этом бледном шелке,
В бутонах бледных, в бледных жемчугах…
(Рассеянно толкает и разбивает зеркало)
Что ж стали вы? Сберите же осколки!
Разбилось зеркало… Аллах! Аллах!
Что нужды в нем, когда уж я одета?
Несчастье будет!
Горе ждет всех нас!
Уж это – третья скверная примета…
То – знаменье дурное в третий раз!
Пристало ль по-старушечьи вам каркать?
Смотрите, юные, судьбе в лицо!
(ПЕРВОЙ)
Возьми браслет…
(ВТОРОЙ)
Возьми вот этот бархат!
(ТРЕТЬЕЙ)
Ты – вышивки!
(ЧЕТВЕРТОЙ)
Ты – с яхонтом кольцо!
Пойдите – и себя скорей украсьте.
Всевышний да хранит тебя от зол!
(Уходят.)
Совсем темнеет.
Ужель и впрямь то – вестники несчастий?
Да вот уже и первого посол!
ЯВЛЕНИЕ 6
Входит БУРУ и униженно кланяется.
О, пальма! О, звезда! Тебе заочно
Со мной наш властелин лобзанье шлет
И извещает, что поры полночной,
Чтобы войти к тебе, он с пылом ждет.
Скажи, чтоб часа подождал другого!
Но отчего же, о гроза сердец?
Я так взволнована… Так не готова…
Да просто не хочу я, наконец!
О, госпожа! Ты не смела ли слишком?
Дозволь рабу напомнить твоему:
В чем не отказываешь всем мальчишкам,
Отказываешь хану самому?!
Прочь, дерзкий сводник! Прочь, ублюдок гадкий!
Я удалюсь, но помни: здесь иль там,
Теперь иль после поцелуйчик сладкий,
Что послан, – за тобой… Уасалам!
(Уходит.)
Он гнусен, как и всё в палатах этих!
О, скоро ли отсюда вырвусь я?..
(Спускается на террасу и скрывается за деревьями)
ЯВЛЕНИЕ 7
Входят СУБУДАЙ и КУРУЛТАЙ.
Я догадался: на рыбачьих сетях
Тот сад устроили.
Земля бы вся
Тогда просыпалась нам на макушки…
Ты, умный человек, размысли то!
Нет, понял: на огромнейшей верхушке
Тот сад из прутьев свили, как гнездо.
Тогда пришлось растить бы людям крылья,
Чтоб в нем гулять… Подумай, голова!
Тьфу! Мысленные все мои усилья,
Потуги гения – скажу едва —
Ты разрушаешь!
Не мудря, не тужась,
Дай кинем за завесу взгляд один.
А вдруг какой-нибудь сокрыт там ужас, —
Создавший этот сад проклятый джин?!
Они приближаются к занавесу; из-за него выходит ШЕЙБАН.
Ой-ой!
Ай-ай!
Скорей зовите хана!
СУБУДАЙ и КУРУЛТАЙ простираются ниц.
Сейчас, сейчас, о дух всесильной тьмы!
Рехнулись вы?
Ба!.. Джином мы Шейбана
Сочли.
Вот натерпелись страху мы!
Стыдитесь, о советники! Иначе
Я сам вас кое за кого сочту…
Так доложите хану: в сад висячий
Его и ханш, и вас всех, я уж жду.
СУБУДАЙ и КУРУЛТАЙ удаляются во дворец. ШЕЙБАН снова уходит за занавес.
ЯВЛЕНИЕ 8
На галерее показываются АЙШЭ, ЭМЕНЭ, ГУЛЬСУМ, их прислужницы и рабыни.
Ах, предстоит нам зрелище какое!
От нетерпенья нынче днем соснуть
Я не могла…
Мне ж ночью нет покоя…
Ах, то – диковинное что-нибудь!
Висячие сады… Ну да, красиво,
Что говорить! Но думается мне,
Что главное нас ожидает диво,
Когда Мневэр запляшет в вышине.
Быть может, не надеты ей шальвары,
Чтобы свободнее владеть ногой?
Быть может, чтоб свои усилить чары,
Она и вовсе явится нагой?
Нет, кое-что полюбопытней будет.
Поверьте мне: чутье у стариков…
Да, зрелища такого не забудет
Никто из нас и во веки веков!
А вдруг ей, восхитясь, Узбек в подарок
Предложит нас?.. Вот будет нам житье!
А вдруг, что не бывало средь татарок,
Наследницей объявит он ее?
А вдруг… Совсем наоборот: расплаты
Потребует за все свои дары?!
Но нищая – она!
А он – богатый…
Ох, больно вы уж обе не хитры!
(Помолчав.)
А впрочем, подождем самих событий,
Оставивши гадания о них…
Но вот и хан. Как мрачен он, глядите!
Как темен, хоть в одеждах и цветных!
ЯВЛЕНИЕ 9
Входит УЗБЕК в сопровождении БУРУ Сзади – СУБУДАЙ, КУРУЛТАЙ, другие советники, мурзы, мамелюки, среди которых НОГАЙ, НЕВРКОЙ и ГЯУР, затем – рабы с факелами и музыкальными инструментами. УЗБЕК проходит на террасу, за ним – БУРУ
Мои слова ты передал ли верно,
И верно ли ее передаешь?
Посмею ль лгать я?
О, Мневэр, о, серна!
Что ты сама сказала б мне?
Всё то ж.
Как?! Договор ли наш ты позабыла?
Иль не узнала новости моей?
Так знай, что молоты, лопаты, пилы
Недаром слышались и средь ночей, —
Вот под смарагдовою этой тенью
Уж возведен твой бирюсовый рай…
Исполнил я твое, Мневэр, хотенье,
Теперь ты обещанье исполняй!
Да, позабыла я, что, как меняла,
Ты безвозмездно ничего не дашь!
Да, я, наивная, увы! – не знала,
Что ты в любви расчетлив, как торгаш!
Но, коль за будущие наслажденья
Расплата – он, то рай не нужен твой…
За трудное ж его сооруженье
Я заплатила прошлыми с лихвой!
Ты, как ребенок, вспыльчива. Не хочешь —
Я воле милой подчинюсь грустя…
Ты ж, как дракон, хитер! Лишь дни отсрочишь —
А вряд ли сделаюсь согласней я…
Но, не угодно коль тебе сегодня,
Угодно будет же – когда-нибудь?
Нет, никогда! Лишь будет неугодней…
Как мне понять? Иль шутишь ты?
Ничуть.
УЗБЕК мрачно задумывается, МНЕВЭР загадочно улыбается. В этот миг из-за завесы выходит ШЕЙБАН.
Великий хан! О, кречет ясноокий!
О, быстрый тур! Исполнен твой приказ.
Ты – обладатель чуда на востоке.
Так выслушай о чуде том рассказ.
Я, получивши трудное веленье,
Пришел домой и сел, повеся нос, —
То к уху вместо рта носил варенье,
То вместо зеркала смотрел в поднос, —
Так был рассеян я и озабочен!
Лил пот с меня, а ум мой всё дремал…
Хотел себе я надавать пощечин,
Вздел руку уж – да темя почесал.
Вдруг писк услышал тонкий комариный.
Разжал я горсть… И что ж, о властелин?
В руке был меньше комара мужчина —
Крылатый, легонький и тощий джин.
Он пропищал: «Пусти меня! Пришлю я
Тебе все мысли… Я – владыка их».
Тотчас увидел я толпу большую
Существ таких же мелких и чудных.
Одни – то мысли всех изобретений —
Шли тихо, пальчики уставив в лоб.
Другие – это мысли выполнений —
Бежали, скинув туфельки со стоп.
Один шагал, взваливши куль суждений,
Другой с шкатулкой замыслов летел,
Тот нес златые весики решений,
Тот счетики серебряные дел…
Всё в голове моей они сложили,
Собрались к ней, совет даря мне свой, —
И так со мною жили, мне служили,
Под шапкой сидя или под чалмой.
Лишь с помощью их верной и горячей,
С их преданностью зоркой и слепой
Я создал это чудо – сад висячий,
Что вы сейчас узрите пред собой,
Поэтому, тем духам благодарный,
Прошу я, открывая празднество:
О, хан луноподобный, лучезарный!
О, яркое созвездье жен его!
О, цвет гарема! О, столпы дивана!
Одобрите вы плод трудов больших,
А коль он плох, ругайте лишь Шейбана, —
Мыслишек не браните же моих!
Занавес раздвигается и открывается висячий сад. Он представляет собой лабиринт воздушных арок и вышек кружевной арабской архитектуры. Апельсиновые и розовые деревца украшают его, глицинии и ипомеи обвивают его строение совершенно. Хрустальные и фарфоровые фонари в форме месяцев и звезд горят над ним, в голубоватом небе, фонтан посреди него взлетает вверх и блистает, в синеватой зелени сияют светляки, и всюду порхают и сверкают светящиеся мухи. Над средней аркой лежит и несколько свешивается голубой ковер. Мгновение молчаливого восхищения.
Вот чудо красоты!
Вот диво света!
Лес апельсиновый!
Дождь золотой!
Ну, Курултай, придумал бы ты это?
Ну, Субудай, попробуй, так построй!
Как сделаны естественно светила!
Как хитроумно выполнен фонтан!
И как искусно скрыты все стропила…
Ай да Шейбан! Уж подлинно – шайтан.
Айшэ! Те светлячки – как ожерелье.
Те мушки, Эменэ, – как бахрома!
Эй вы, рабы! Напитков, яств, веселья!
Сюда, рабыни! Зенжифилль, Фатьма!
Играйте в домры, дудочки и зурны.
Начинается тихая, томная музыка.
Передо мной мираж мой голубой…
Передо мною призрак мой лазурный…
О, Магомета рай! Вот ты какой?..
Я обезумела, как от гашиша!
Я опьянела, словно от вина!
Хочу ж взойти туда, чтоб быть всех выше!
Хочу там проплясать для всех одна!
(Исчезает и через мгновение появляется наверху)
Ах, силы пляски мною овладели,
Но грубы звуки этих зурн, бандур…
Молчите все! Под трель одной свирели
Я буду танцевать. Войди, гяур!
Но, госпожа… Я смею ль раньше хана?
Не бойся. В рай не входит первым хан…
Неверная! Как ты наносишь раны…
Но ведь при мне – мой верный друг, колчан.
ГЯУР поднимается в висячий сад и играет.
Я – одна из гордых райских гурий.
Я пляшу в садах моих, в лазури,
На широком голубом ковре…
Люди! Люди! Нет меня блаженней.
Нет – изменчивей и неизменней
В золотой любовников игре…
Льется звук серебряный свирельный,
Нежно, бесконечно, беспредельно…
То – возлюбленный играет мой!
Ах, его глаза – большие звезды!
Кудри закругленные, как грозды!
Он прекрасен… Равен мне самой!
Медленней, всё медленней движенья,
В теле у меня – изнеможенье,
И желание – в моих очах…
Я склонюсь, к нему, кого люблю я, —
Я сольюсь с ним в длинном поцелуе
И шепну: «Возлюбленный, и-ах!..»
(В экстазе наклоняется к ГЯУРУ и припадает к его устам)
Безумная Мневэр! Не всё ж возможно!
Коварная Мневэр! Так умирай!
(Натягивает лук)
Прекрасная Мневэр! Будь осторожна!
Стрела попадает в ГЯУРА.
Любимая Мневэр! Прощай, прощай…
(Падает.)
Как всё темно… Один твой образ светел!
Но что с тобою, о любовь моя?..
(Склоняется и видит стрелу. Грозно)
Кто это сделал?
Не в него я метил, —
Но всё равно. То сделал, ханша, я!
Ты на божественнейшее созданье
И поднял руку, темный изувер?!
Какое ж заслужил ты наказанье?
Прости его, прости его, Мневэр!
Тебя любил он, как мы все любили,
Но, может быть, страдал всех больше он…
(Забываясь)
О, милая… Изар твой легче крылий!
Я поднят им… Я ввысь им унесен…
И вижу мир, что был мне непостижен,
А где-то там, внизу, – родной мой край.
Вон – алые луга… солома хижин…
Мои ягнята…
О, не умирай…
Нет! Твой изар туда меня уносит,
Где смерти нет, как нет и разных вер…
И если сам Господь меня там спросит:
«Что хочешь, сын?» – скажу: «Мою Мневэр!»
Какой простор! Какие здесь созвездья! —
Блестят, звенят, подобно хрусталю…
И ввстречу им лечу я с вечной вестью.
Люблю ее, люблю ее, люблю!..
(Умирает.)
О, кроткий мой олень! О, голубь белый!
О, сердце золотое… Неужель
Ты – жертва неудачного прицела,
Холопа лишь ошибочная цель?..
(Выпрямляется.)
Нет, я не верю!
(Указывая на хана)
Вот он – черный ворон,
Вот – тигр пятнистый, что тебя убил!
Но поступил как низкий трус, как вор он! —
Наемнику злодейство поручил.
(НОГАЮ.)
Да, мамелюк, ты, точно, – храбрый воин:
Напал на безоружного, во тьме…
Ты господина своего достоин,
Слуга убийцы в царственной чалме!
Общее волнение.
Поносит хана как!
И как порочит!
Что ж он молчит?
Сидит, как истукан?
Нет, скоро гром над нею загрохочет:
Очами уж поблескивает хан!
Стой… Лжешь ты на меня!
Узбек, солгу ли,
Когда открою, как ревнив был ты?
Чтоб на меня случайно не взглянули,
Ты мог убить всех юношей орды!
Вот он дерзал лишь колебать мой веер,
А втайне разве ты не скрежетал?
Вот он погиб, как цвет, что ветер свеял, —
А разве ты в душе не весел стал?..
Встает на мужа! Да ее в темницу!
На плаху! За любовника стоит!
Сейчас гроза над нею разразится:
Уж судорога ханский лик кривит…
А хочешь правду знать?! Вот правда эта:
Когда б не ваше злое торжество, —
Я нынче ж от тебя порой рассвета
Ушла б с гяуром, чтоб любить его!
Меня уж ждали вольные кочевья
И новый, нежный, молодой мой друг,
Его ж – родные кровли и деревья,
И ласки этих уст и этих рук…
Клевещешь на себя ты!
Клевещу ли,
Когда сейчас целую без конца
Глаза, что веки бледные сомкнули,
И щеки охладелого лица?..
(Целует страстно ГЯУРА)
Гляди! Гяур и мертвый мне дороже,
Чем ты, живой! Гляди ж еще, гляди ж! —
В гробу с ним слаще, чем с тобой на ложе…
Что, веришь? Не злорадствуешь? Дрожишь?
(Она почти в исступлении)
Ума лишилась ханша!
Помешалась!
Нагайкой бы я выбил эту дурь!
В ней ум смутил испуг, а сердце – жалость…
На неразумную бровей не хмурь!
Оставь, Шейбан! Здорова иль недужна —
Ответить ханша мне за всё должна.
Пусть пал он, пред стрелою безоружный, —
Зато отравленными мстит она!
О, пытка словом, пытка поцелуем,
Ты мозг сверлишь мой, ты палишь мне кровь…
Мневэр! Я лютой ревностью бичуем.
Опомнись… Вспомни нашу всю любовь!
Нет, нет, Узбек! Не помню… Всё забыла…
А если вспомню, буду только клясть!
Да, ты любил… А разве я любила?
Я лишь впервые узнавала страсть…
У женщины ж сильна любовь вторая, —
Не первая, как у мужчин всегда,
Дороже плод, что ищешь, выбирая,
Попавшегося под руку плода!
Вини себя: зачем же взял в объятья
Почти ребенка ты, почти старик?!
Молчи! Уж сам любви той шлю проклятья.
Молчи! Молчи! Иль вырву твой язык!
Не прежде, чем я отомщу словами!
Взгляни же на него и на себя:
Какое же сравненье между вами?
Кого могла я предпочесть, любя?
Ты – дуб дряхлеющий, он – явор юный,
Ты – желтый лист, он – персик золотой!
Вы оба были, может быть, и луны, —
Но ты – ущербной, он же – молодой!
Ха-ха-ха-ха!.. Теперь заставь – попробуй —
Тебя любить, как мертвого люблю!
(Она в безумии припадает к убитому.)
Так стань такой же мертвой! Тлейте оба!..
Ему сейчас тебя я уступлю.
Хвала Аллаху! Я останусь вольной
Всегда, везде, жива или мертва!
Гяур, люблю…
О, мук с меня довольно…
(Заносит ятаган)
МНЕВЭР падает обезглавленная. Мгновение общего безмолвия.
Что сделал я?.. О, эта голова…
Раскрыты хризофразовые очи,
Но тайна страшная застыла в них…
А губы сомкнутые стали кротче,
Но странный смех в них, бледных и немых…
Так вот что сталося с Мневэр прекрасной,
С единственной, кого любил Узбек?..
Как кончишь без нее свой век злосчастный
Ты, мощный хан и нищий человек?..
(Задумывается.)
Невркой! Подай мой кубок неизменный —
Тот череп вражий, что добыл я сам…
Шейбан! Отдай тот перстень драгоценный,
Что мне хранил…
Прости, о хан: не дам.
Впервые ты, Шейбан, мне плохо служишь.
Иль умереть не властен властелин?
Так дай его тому, с кем годы дружишь!
Вот, господин.
Возьми, краса мужчин!
Причудливое милое творенье!
Ты умерла с проклятьем на устах,
Но всё ж меня любила ты… Мгновенье!
Пью за тебя…
(Выпивает кубок и падает.)
Аллах! Аллах! Аллах!
ЭПИЛОГ
Сцена, как и в прологе, представляет крышу, но уже Эдемского дворца.
Сзади – тонкий белый минарет, смутно мреющий в жемчужном рассветном небе, на котором ярю сверкает утренняя звезда. Дальше – в дымке – перистые силуэты пальм и кружевные абрисы райских строений.
В середине, на голубом ковре, стоит МНЕВЭР, держащая в одной руке блюдо с плодами, а в другой – кубок с вином. Справа от нее – УЗБЕК, слева – ГЯУР, преклонившие колени. Лица всех трех как бы опрозраченно утончены. Вкруг шеи МНЕВЭР – странное гранатовое ожерелье.
МНЕВЭР
Текут века… Но так же над вселенной
Звезда любви восходит, заблестев,
И от земли всё так же неизменно
Несется стон влюбленных в жен и дев…
Под этою звездою златолучной
Живет всё так же темная земля, —
И, с женщиной доныне неразлучный,
Мужчина любит, славя и хуля.
Ей он приносит пламенные клятвы
И жгучие проклятья до сих пор,
Приносит золотящиеся жатвы
И румянеющий плодовый сбор…
Из-за нее за голубым алмазом
Он рудокопом роется в горах,
Из-за нее ныряет водолазом
За розовой жемчужиной в морях,
Из-за нее бредет бродягой смелым
Туда, где черных жителей страна,
Из-за нее купцом плывет умелым
В страну что желтыми населена…
Чтоб всё ей дать, он новым Тохтамышем
Войной несется в глубь чужих земель.
Он всё ей дал, мы это знаем, слышим…
Но только воли не дал ей досель…
Напротив! Чтоб прекрасная рабыня
Из вечного гарема не ушла,
Жилище ей он воздвигает ныне
Из блещущих металлов и стекла.
Усовершенствует свои изделья
Из тканей и мехов, камней и кож,
Придумывает новые веселья,
Чтоб день один с другим бы не был схож.
Но что все ожерелья, перья, цитры —
Ей, разгадавшей этот вольный плен?
И страсть его родит лишь холод хитрый,
А верность – тьму обманов и измен.
Любовь земли, как прежде, – ласки, розы,
Лазурный морок, розовая ложь,
Потом, как прежде, – муки и угрозы,
А разрешает всё… замок иль нож!
А женщина – то странное созданье —
Невольница и вместе госпожа,
Полна, как прежде, злого обаянья,
Лукавой красотою хороша!
Ее объятие неизгладимо,
И незабвенен запах от волос…
В очах ее – ответ невыразимый,
А на устах – немыслимый вопрос.
В ней – сила своеволья, сладострастья,
В ней – мудрость опыта и колдовства, —
И ввек не изменить мужскою властью
Ее изменчивого существа!
И я была одной из этих женщин,
И я была одной из этих жен, —
И каждый мой восторг был приуменьшен,
И каждый мой порыв – подстережен.
Я умерла – и в странах совершенства,
Как суждено то было раньше мне,
Дарю возвышеннейшее блаженство
Всем быть достойным в этой вышине…
Но им, меня любившим в прежней жизни,
Дарю я лучшее, что знает высь…
О, мой напиток! Золотистей брызни!
О, плод мой! Розовее разломись!
(Подает кубок УЗБЕКУ, а плод – ГЯУРУ.
Они принимают, склонившись)
Когда-то в нас троих кипели страсти,
Когда-то нас разъединяла плоть, —
И сердце любящее на две части
Должна была тогда я расколоть…
А ныне, здесь, когда мы – бестелесны,
Всё прошлое – как тягостные сны,
И близостью духовной и прелестной
Со мною оба вы утолены.
(Обращается к УЗБЕКУ)
Пусть кудри на висках твоих уж седы, —
Но нескончаемо мне дороги,
О, мудрый! Важные твои беседы
И нежные пожатия руки…
(Обращается к ГЯУРУ)
И пусть уста твои неговорливы, —
Милы мне бесконечно и всегда,
О, златокудрый! – облик твой красивый
И тех же уст лобзания в уста…
Осталась память о кровавой были
Там, в нашей усыпальнице, в степях…
Мы ж дней вражды не помним… Всё забыли,
Покинув бренный тлен и пыльный прах…
Лишь в роковом гранатовом убранстве
На горле в знак ее мне быть должно.
Да, уж века в лазурном этом ханстве
Я вас люблю и разно и равно.
УЗБЕК и ГЯУР целуют благоговейно ее руки.
Ступайте ж на лужайки золотые
От крокусов, нарциссов и лучей,
Серебряною пылью залитые
Бассейнов, и фонтанов, и ключей!
Садитесь под лазурные деревья
Тенистых пальм, и персиков, и фиг, —
Любуясь, созерцайте пляски девьи,
Воздушные, как тень, как дым, как миг!
И пейте вы небесные шербеты,
И обоняйте райский аромат…
Исполнились все древние обеты,
О чем мы грезили века назад!..
УЗБЕК и ГЯУР кланяются, скрестив руки на груди, и удаляются.
(Оставшись одна и обращаясь к зрителям)
Вы разгадали ли теперь, о люди,
Меня – одну из тайн всех бытия?
Я – женщина… И я всегда в причуде.
Я – женщина… И вся в измене я.
Моя природа – вот моя разгадка.
Так не считайте же меня дурной:
Не стала бы любовь такою сладкой,
Когда б я вечно не была иной…
И жизненность моя – вот в чем вся тайна.
Не называйте ж лживою меня:
Не стала б ночь со мной необычайной,
Коль после каждого бывала б дня…
Я – птица яркая! живая серна!
Я – вечная, прекрасная Мневэр!
Позвольте ж быть мне верной иль неверной
Там, на земле, до этих синих сфер…
Иль вы, мужчины, – ястреба и тигры,
Чтобы меня за то уничтожать?
Я так люблю еще на воле игры!
Я так хочу еще в любви играть!
(Помолчав.)
Я изменюсь потом… О, без сомненья!
Но, повелители! Вот слово к вам:
К обманам лишь ведет порабощенье…
Рога же не приличествуют львам.
Не гневайтесь, коль слово это резко.
Что я? Я – тень, я – дымка на заре.
Я – только тоненькая арабеска
На всем восточном голубом ковре…
(Простирается на ковре и как бы совершенно сливается с ним)
Дверца минарета распахивается, маленький седобородый мулла в бирюзовом
халате выскакивает из нее и, обращаясь в разные стороны, протяжно-нежно
поет: «Алла-алла-эль-алла…»