пьеса в трех действиях
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:
МИРИАМ – гетера 29 лет.
ХРИЗА, НАННО – Александрийские куртизанки.
ГОРГИИ – ритор Академии лет 40.
СОСФЕН – богатый купец, старик.
ГИАКИНФ – юный аристократ.
ПРЕКРАСНЫЙ ПАЛОМНИК.
ВЕВЕЯ – двоюродная сестра Мириам.
ЮЛИЯ – приближенная рабыня.
БИРРИЙ – черный раб.
ПРОКАЖЕННЫЙ.
СЛЕПАЯ.
1-й КУПЕЦ.
2-й КУПЕЦ.
1-й ЮНОША.
2-й ЮНОША.
МОНАХ.
ПАЛОМНИЦА.
ВОДОНОС.
ХЛЕБОПЕК.
ЦВЕТОЧНИЦА.
ПРОДАВЕЦ АМУЛЕТОВ.
1-й, 2-й, 3-й – Паломники.
1-я, 2-я, 3-я – Паломницы.
Белые и черные рабы и рабыни, музыканты, опахальщики, купцы, уличные торговцы, странники, носильщики, гребцы, граждане александрийские и иерусалимские.
1-е и 2-е действия происходят в Александрии, 3-е – в Иерусалиме в первые века христианства.
ДЕЙСТВИЕ 1
Загородное поместье Мириам. Широкая терраса-сад, уставленная вазами розового мрамора, полными золотистых мускусов и желтых мимоз. С одной стороны видна стена дома с низкой бронзовой дверью в ней, с другой – часть лестницы, спускающейся к Нилу, прямо сзади – широкий парапет. За ним вдали – светлые речные излучины и бледные пшеничные поля. Позднее утро.
У дверей дома дремлет БИРРИЙ.
ЯВЛЕНИЕ 1-Е
По лестнице робко всходит ВЕВЕЯ. У ней вид не то ребенка, не то блаженной: длинные спутанные белокурые волосы, постоянная, слабая улыбка на губах. Одета в рубашку из коричневого холста.
Вхожу как в храм… И радостно, и стыдно…
Здесь плиты, словно снег, чисты, свежи!
Цветы как золото!.. О, сразу видно,
Что тут – жилище знатной госпожи…
Вот удивился бы горшечник лысый,
Что вез сюда из жалости меня! —
Он счел меня за нищенку Саиса,
А я, я – славной Мириам родня!
(Тихо и счастливо смеется. Затем подходит к парапету и смотрит на реку)
Вон – парус над его тяжелой баркой…
Эй ты, смешной, но добрый человек!
Пускай горшки твои с поливой яркой
Моей молитвой будут целы век!..
Над ней проносятся несколько почтовых голубей.
(Гоняясь за ними и протягивая руки)
Голуби, голуби, голуби, —
Кроткие птицы Христовы!
Белы, и сизы, и голубы,
Мчитесь сюда для чего вы?
Не к Мириам ли несетеся
Вы с благодатною вестью?
Ах, она чище, чем лотосы, —
Как подобает невесте!
Вот, лишь подняться от пола бы,
Так же и я бы летела…
Голуби! Голуби! Голуби!
Голубы, сизы и белы…
ЯВЛЕНИЕ 2-Е
Из дома выходит ЮЛИЯ. Она – женщина лет 25, египетского типа: сухощавая с плоским лицом и иссиня-черными косами. Одежды пестры.
Кто ты, что с дикой песней, не краснея
Своих лохмотьев, ворвалась сюда?
Безумная иль пьяница?
Вевея.
Я не пьяна, о нет… Глупа я, да.
Быть может, ты одна из тех поденщиц,
Что ежедневно в наш стучатся дом?
Работа есть. Нам нужно благовонщиц
И омывалыциц ног… Ну, что ж? идем!
О, госпожа моя! Уж не подруга ль
Ты Мириам?
Да, это так… почти.
Но отстранись же… Ты грязна, как уголь!
Сведи ж меня скорее к ней! сведи!
Тебя и к ней? Зачем бы это нужно?
Ты, кажется, не сводня…
Будь добра!
Мы были в детстве с ней так нежно дружны…
Ведь я – двоюродная ей сестра!
Ха-ха! Так у изысканной гетеры,
По-видимому, невысокий род.
Скажи: быть может, каторжник с галеры
Себя отцом ее без лжи зовет?
О нет! о нет! Он жил и умер честно,
А был он выдувальщиком стекла.
Как? Честным надувальщиком? Чудесно!
Ну, дочь в него и не в него пошла.
Так Мириам?..
Гетера иль блудница.
Молчи же, ты!
К чему бы мне молчать,
Коль это на виду у всех творится
Семнадцать лет?.. И, если б только знать,
Всю в пурпуре, в венках из амаранта,
Что ей дары свои без счета шлет —
Алмазы, розы, золота таланты —
Она любила бы… А то и сброд! —
Торговцев уличных, простых навклиров,
Канатных плясунов… кого пришлось!
Лишь встанет ночь, – и обруч из сапфиров
Она снимает с огненных волос
И, запахнувшись в черный свой гиматий,
Выскальзывает из дверей тайком
Искать случайных низменных объятий
И…
Лжешь!
И возвращается потом
Под утро – истомленной, полуголой,
Неся на теле грубых ласк следы,
И без единого в руках обола!
(Хохочет.)
Ты, лжешь, рабыня! Да, рабыня – ты.
Из низких слов твоих я то узнала.
Тем лучше знаю я ее, служа.
(Громко Биррию.)
Эй, Биррий! Расскажи нам, как лобзала
Тебя однажды наша госпожа!
Раб подходит, но молчит в замешательстве.
Иль не было того? Ты хвастал?
Было…
Да, было! В том клянусь вам богом Пта!
Но как, когда она меня любила,
Не должен говорить я никогда
Под страхом скорой и жестокой казни.
Благодарю. И так довольно с нас!
Биррий отходит.
Фу! Что еще быть может безобразней?
ВЕВЕЯ, подавленная, молчит.
Но тссс!.. Она! Присядь вот здесь, у ваз.
ВЕВЕЯ скрывается.
ЯВЛЕНИЕ 3-Е
Из дома выходит МИРИАМ. Она прекрасна какой-то особой – жуткой и трогательной в одно и то же время – красотой. Очень длинные, бронзово-рыжие волосы и продолговатые темные глаза. Лицо несколько бледно, и под глазами – сильные тени. Движения то изнеженно-медлительные, то необузданно-порывистые. Взор то вспыхивающий, то гаснущий. Одета в длинный хитон из полосатой материи.
Перед ней идет белый раб с блюдом, на котором лежат полученные письма-свитки, сзади – черная рабыня с опахалом.
О, госпожа! Ведь не спала всю ночь ты…
Что ж твой бесценный сон не стал длинней?
Я грезила… И дожидалась почты.
А эта ночь… Не поминай о ней!
(Гибко потягивается, как пресыщенная пантера, и подходит к парапету)
Как пахнет ветр морской свежо и остро!
Как серебрится нильская вода!
Вон паруса – лиловый, белый, пестрый…
Куда летят они? куда? куда?
О, если бы…
(Заламывает руки.)
Но разве мы зависим
Лишь от себя?
(Возвращается на передний план и сразу другим тоном)
Давай же, Диодор,
Мне эту гору, пирамиду писем!
Прочтем напыщенный любовный вздор
И посмеемся…
(Берет один свиток)
Это – от Сосфена:
«Привет мой той, что золота ценней!
Благоприятствует мне купля, мена
С тех пор, как помыслом влекусь я к ней.
Дозволь же, о моя богиня Плутос,
Тебе сегодня ж принести дары
(Быть может, я средь них с тобой забудусь?):
То – тирские пурпурные ковры».
(Смеется)
Нет, старый ростовщик, и в самой страсти
Не позабудешь всех расчетов ты!
Ведь и меня желаешь ты отчасти,
Затем, что эти косы золоты…
(Берет второй свиток)
А вот – послание от Гиакинфа:
«Прими привет мой и услышь мой стон,
Прелестная безжалостная нимфа!
Два дня уж я в тебя одну влюблен, —
И, чтоб снискать твою, о Дафна, милость,
Шлю двух породистых спартанских псов,
А если б ты к мольбам моим склонилась,
Я третьим сам быть для тебя готов!»
О, глупый юноша! Тебе угодно
Мной, дорогой гетерой, щеголять,
Как ценной упряжью иль тростью модной?!
(Смеясь, рабыням.)
Ну, так за что же мне себя отдать?
За шерсть из Тира или шерсть из Спарты?
Да если б мир тебе сулили весь, —
Не отдавай себя за этот дар ты!
Сестра! Вевея!..
(Сурово.)
Но зачем ты здесь?
(Делает знак рабыням, те удаляются)
Я, Мириам, теперь совсем сиротка,
И страшно мне на свете жить одной…
Когда-то звали нас: два зимородка, —
Так неразлучны были мы с тобой!
Со мною жить, поверь, еще страшнее.
А почему? Твой дом красив, как храм.
Вот только бы те пауки да змеи
Исчезли, что гнездятся по стенам!
Но ты всего не знаешь…
Нет, я знаю.
(Помолчав.)
О, Мириам! Ты помнишь ли Саис
И нашу жизнь там?
Смутно вспоминаю.
Ведь годы не напрасно пронеслись…
(Медленно и напевно, как бы вспоминая)
Помню домик из глины коричнево-розовой…
Тонкий аист на кровле под пальмой кокосовой…
Очага синеватый и трепетный жар…
И повсюду – сосуды, цветные, стеклянные,
Разновидные – узкие, круглые – странные,
Словно стебли акантов, цветы ненюфар!
И искусный отец мой, и мать хлопотливая,
И сама я, босая, простая, счастливая,
Воровавшая сладкий соседский инжир…
А кругом – огороды янтарные дынные,
И пески, и пески золотые пустынные…
О, родной мне, навеки покинутый мир!
(Простирает руки вдаль, потом снова беспечно)
Ба! Прошлое, как тот хрусталь отливный,
Разбито – и нельзя его вернуть!
Хоть попытайся!
А… как ты наивна!
Да если мил мне выбранный мной путь?
Должно быть, я уж родилась порочной.
Ты ею стала.
Ах, уйди! Уйди!
Иль мучить ты пришла меня нарочно?
Ты помнишь многое, что позади.
Так неужели совсем ты позабыла
О Той, чье имя носишь ты сама?
Да, да и да! Мне ханжество постыло.
Я чту одну богиню страсти Ма!
(Хлопает в ладоши.)
Вбегают рабы.
Сегодня после полудня с ристаний
Гостей александрийских здесь я жду.
Поставьте ложа там, в тени латаний. —
Пусть будет наша трапеза в саду.
ЯВЛЕНИЕ 4-Е
Входит БИРРИЙ, за ним следует ГОРГИЙ. Он уже немолодой человек с величавой, но немного тяжелой фигурой и правильным, несколько обрюзглым лицом, на котором резко выделяется бритый чувственный рот. Одет и причесан скромно, по греческой моде.
ВЕВЕЯ пристально смотрит на него минуту, затем убегает в дом.
Уж прибыл гость один. То – ритор Горгий.
Привет мой вечной розе – Мириам!
Ученейший мой друг! О, я в восторге…
Ты предпочел всем скачущим коням
Меня одну?
Возможно ль тут сравненье?
Что до ристалищ, – я устал от них.
(Помолчав.)
Могу ли я с тобой в уединенье
Поговорить?
О диспутах твоих?
О новых и возвышенных идеях?
Садятся на каменную скамью с одной стороны сада. Рабы – с другой – хлопочут у стола.
Нет, я и от наук, увы! – устал…
Да и забудет тот мгновенно все их,
Кто Мириам такой вот увидал:
Неубранной и полною соблазна…
Ах, в самом деле! Как небрежна я!
(Хочет встать.)
Оставь все ухищренья – безобразной
И сядь, божественная, близ меня!
(Касаясь рукой ее волос.)
О, волосы! Вы жжетесь, словно пламя…
И пахнете, как апельсинный цвет…
Послушай, это странно… между нами.
Ты шутишь, Горгий?
Он молчит.
Отвечай мне!
Нет.
Нет, я люблю тебя, как скиф, как вандал,
И в этой дикой, яростной любви,
Что кровь мне отравила, как тарантул,
Забросил я папирусы свои
И Академию с ее трибуной…
Сейчас же ты мутишь мой ум и взгляд
И мнишься той – невинной, нежной, юной,
Какой была семнадцать лет назад,
Какую встретил я в глухом Саисе
И научил любви…
Молчи! Молчи!
Хоть говорить об этом постыдися
Здесь, где – цветы, и небо, и лучи,
Где не корчма, не ночь и ты – не путник
С двенадцатьлетней девочкой вдвоем!
Вновь будь моей!
Утонченный распутник!
Да лучше ласки с пьяным моряком,
Чем вновь с тобой!
Да, это – вкус твой, верно.
Его я знаю сам.
По сплетням злым?
Вчера, в дверях сомнительной таверны,
Я повстречал тебя с одним таким.
Не отрицай. Спустился плащ твой черный, —
И эти косы выдали тебя.
Так будь моим желаниям покорной,
Иначе… твой позор открою я!
Ты хочешь быть насильником вторично?
Нет, не удастся, друг!
Но почему
Ты, ты, что всем принадлежишь обычно,
Отказываешь мне лишь одному?!
Да, отдаюсь я всей Александрии —
Любым из знати, каждому в толпе,
Но не тебе, что осквернил впервые
Мой детский сон… О, только не тебе!
(Уходит.)
ГОРГИЙ мгновение стоит в мрачной задумчивости, затем знаком подзывает
к себе БИРРИЯ.
Ты хоть и негр, а раб хороший, Биррий.
Тот радостно осклабляется.
Так слушай же, что я тебе скажу:
И днем, и ночью, дома и на пире, —
Везде следи свою ты госпожу!
Она прекрасна…
О!
Мир зол…
Еще бы!
Так от отравы иль беды иной
Ее беречь с тобой мы будем оба!
Да?
Господин, располагай же мной!
(Кланяется и отходит)
ЯВЛЕНИЕ 5-Е
Входят СОСФЕН и ГИАКИНФ. Первый – тучный, плешивый старик в белой одежде с разноцветной бахромой. Второй – изнуренный юноша, одетый со всей пышностью александрийских щеголей. Глаза подведены, за ухом белая гвоздика.
Не понимаю… Эта кобылица
Резвее всех. Что нынче сталось с ней?
Эх, юноши! Вот вам бы поучиться
У нас, богатых опытом людей!
(Заметив ГОРГИЯ)
Привет мой знатоку вещей и чисел!
Привет учителю!
Вам мой привет!
Что ты сегодня, Гиакинф, так кисел?
То – мода новая, иль денег нет?
Фортуна ведь походит на гетеру
И к старцам льнет…
Мы бились об заклад.
Он был за «Рыжую», я – за «Химеру», —
И вот где денежки его звенят!
(Потряхивает кошельком, привязанным к поясу)
ГИАКИНФ с досадой отходит и заигрывает с рабынями.
Скажи, мудрец, повинны ль в дураках мы?
ГОРГИЙ пожимает плечами.
Еще б ему не строить кислых мин! —
Я подкупил возницу за три драхмы,
А выиграл на этом десять мин!
(Хохочет.)
Поистине, то, Горгий, справедливо:
Нужнее золото для старых скряг.
Лишь им милы мы женщине красивой…
А юношей полюбят ведь и так!
Смотри, как уж резвится он с рабыней!
То – к госпоже ее ступень.
Ну, нет!
Та лишь ко мне благоволит отныне.
(Гордо выпрямляясь)
Да и, признаться, есть за что: я – сед,
Но бодр и схож осанкою отменной
С тем мудрецом… Ну, как его?
Сократ?
Вот именно: курносый и почтенный.
Но лишь его умнее во сто крат!
Тот был бедняк, а у меня – триремы,
(Почти кричит)
Верблюды, лавки, золото, товар, —
Мастика, ткани, бронза, диадемы…
Послушай, друг мой… Здесь же не базар,
И я – не покупщик, которых манят!
А что до вас двоих и Мириам, —
То чьей она в конечном счете станет,
Я об заклад не бился бы…
Да, вам
Известья важные забыл сказать я:
Теперь не носят золотых перстней,
А лишь платиновые и с печатью
Рубиновых иль ясписных камней,
Как у меня… Еще, коль верить слухам,
Не принято уж надевать венки,
Но лишь цветок, как у меня, за ухом…
Затем – из моды вышли толстяки!
Я не пойму: как так из моды вышли?
Что ж мне-то делать? Не идти ж в Аид?
Затем…
Мой юный друг! Не замолчишь ли?
Не всякий мудр, кто много говорит.
Затем ученых обезьян заводят…
Я выписал уж парочку. Затем
Глаза вот так, как у меня, подводят
И не выносят философских тем
Среди бесед… Всё это очень важно.
Что ж, надобно болтать, как попугай?
Подкрашиваться, как эфеб продажный?
Стыдись же, франт!
Торгаш! Не оскорбляй!
ЯВЛЕНИЕ 6-Е
Появляются ХРИЗО и НАННО. Первая – белокурая, несколько увядшая женщина с развратными глазами. Вторая – черноволосая, полная, со свежим, бессмысленным лицом.
Привет, друзья!
Ах, жрицы Афродиты!
Харита Хриза!
Нимфочка Нанно!
Косятся друг на друга.
Вы нам не рады?
Вы на нас сердиты?
Лишь потому, что ждем весьма давно!
Известна ль новость вам: гетера Филлис
Теперь уж начала влюбляться в дев…
Еще бы! Все мужчины устрашились
Ее морщин!
То – с Лесбоса напев.
Старо уж…
А актриса Эвриала
Себе купила белого осла
И вот у врат Луны с него упала!
Да, фреска любопытная была!
Что знаю я!
Про Хризу? Да, немножко
Она свихнулась: в храм богини Баст
Всё бегает и в дар приносит кошку,
И льнет к жрецу… К тому, что так губаст!
Затем, что чары, видишь ли, ослабли…
Ты про Нанно? Да, так глупа… Теперь
Учиться вздумала игре на набле, —
Бренчит, а возле воют псы, поверь!
Нет… То, что я, мои красотки, знаю,
Касается прекрасной Мириам!
О, Мириам порочная…
И злая!
А что ж хозяйка медлит выйти к нам?
ЯВЛЕНИЕ 7-Е
Из дома выходит МИРИАМ. Она в роскошном оранжевом одеянии, волосы искусно заплетены.
Вот и она! Любуйтесь же, но в меру,
Чтоб вновь не ссориться из-за забав:
Она на «Рыжую» и на «Химеру»
Равно походит…
Ха-ха-ха! Ты прав!
Гости окружают МИРИАМ и приветствуют ее.
Давно не посещаешь ты ристалищ…
А впрочем, понимаю я тебя:
Полдневный луч так беспощадно жалящ!
Но, милая, тебя моложе я!
ХРИЗА отворачивается.
Ты не бываешь также в роще Дафны…
О, я догадываюсь и без слов:
Ведь так непостоянны наши фавны!
Ну, крошка, я в них вижу лишь козлов!
НАННО отходит.
Доставлены ль тебе мои собаки?
Ты получила ли мои ковры?
Мне дороги вниманий ваших знаки.
Благодарю. Вы оба так добры!
О, Мириам! Когда ж мы будем вместе?
Меня пьянишь ты, словно виноград…
Скажи сначала, много ли поместий
Еще не отдано тобой в заклад?
ГИАКИНФ отворачивается в негодовании.
Златой пыльцой тебя Сосфен осыпет.
Ты будешь, Мириам, как махаон!
Но скоро ли…
А скоро ль весь Египет
Твоим мздоимством будет разорен?
МИРИАМ (обоим)
Что благородной ревности дороже?
(СОСФЕНУ.)
Сосфен любимый!
Он улыбается.
(ГИАКИНФУ)
Милый Гиакинф!
Тот расцветает.
(Громко всем.)
Идем, друзья! Возляжемте на ложа, —
И из кратэр, что создает Коринф,
Черпнем вина пурпурного с Хиоса!
Все располагаются вокруг стола, поставленного подковой. На среднем – МИРИАМ, справа от нее СОСФЕН, слева – ГИАКИНФ, на ложе рядом с НАННО. На третьем ложе – ХРИЗА и ГОРГИЙ. Рабы прислуживают, флейтисты играют весело и томно.
Допей, Сосфен, фиал, начатый мной!
Докушай, Гиакинф, пол-абрикоса!
Глупцы! глупцы! Как тот, так и другой.
Ты сердишься? Уж не влюблен ли так же
Ты в Мириам? Тогда ты столь же глуп!
Не думаю…
Ну, мой философ, ляг же
Ко мне на грудь и дай мне финик с губ!
Я желчен и боюсь, что слишком горек
Покажется тебе он…
Мириам.
Ведь Горгий – ритор, астроном, историк.
Так пусть он что-нибудь расскажет нам!
Лишь не о спорах вздорных манахеян
И христиан… Полегче что-нибудь!
Да, да, чтоб всякий помысл был развеян!
(Про себя.)
И чтоб не захотелося вздремнуть…
Ах! о любви…
И это надоело!
О новых видах ласк скорей всего!..
А ты чего бы, Мириам, хотела?
Вернее, не хотела бы чего?
Язык твой, Горгий, вроде женских шпилек:
Они остры, но, верь, не колят нас!
А… так.
(Помолчав.)
Хоть я, друзья, и не идиллик,
Но поведу сегодня свой рассказ
В меланхолически-любовном тоне.
О, не пугайтесь! Лишь начнется он
Среди лугов, а кончится… в притоне!
Все смеются, МИРИАМ вздрагивает.
Была весна, и мак, и анемон,
И девушка, прелестная, как Геба,
Рыжеволосая, как Мириам,
И он – мечтатель, как виденье неба,
Ее любивший…
Уж не ты ли сам?
Как жрец, молящийся в куреньях кифи,
Он нес ей в жертву всё… себя всего.
Но, как в былых, и в современном мифе
Вдруг от глупца сокрылось божество…
Прошли года. Он жил, печально-светел,
Храня тот образ в сердце и уме, —
И вот однажды эту Гебу встретил
Под утро в отвратительной корчме,
Полунагою, спутанноволосой,
Средь потаскушек, мимов и воров,
В объятьях финикийского матроса!
Рассказ забавен!
И бесспорно нов!
Д-а… Вот – Овидия метаморфоза!
Вот Геба наших дней! Но кто она?
Открой!
Мгновение молчания. МИРИАМ смотрит, как затравленная.
Вот эта золотая роза!
Вот эта узколикая луна!
Вот эта женщина, что всех так манит!
Все перешептываются.
Возможно ли?
Конечно!
Он не пьян?
Как бы не так! Он только воду тянет.
Она ж – смотри – бледнее, чем банан!
Ужель вы верите?..
Все молчат.
А впрочем, что я?
(С вызовом.)
Он не солгал. Да, это я была!
Но вам-то дело до того какое?
Раздается язвительный женский смех и глухие мужские возгласы.
О, ты бесстыдна!
Более – нагла!
Помилуй, но ведь ты чуму, проказу
И нам из этой грязи занесла б!
И с нас за то брала бы по алмазу,
Что получает даром каждый раб!
Презренные! Страшитесь вы болезней,
В себе ж таите злей чумы разврат.
Я, даже я, греша, об адской бездне
Задумываюсь, – вам же жаль лишь трат!
(В исступлении срывает с себя украшения, хватает со стола утварь, бросает всё это в лицо присутствующим и на пол)
Вот ваше золото! Всё до карата!
Мне мерзостен и блеск его, и звон…
А с ним и вас, да, вас, аристократы,
Гоню я, жалкая блудница, вон!
Все в смятении убегают, одни – по лестнице, другие – вглубь террасы, один ГОРГИЙ в сопровождении БИРРИЯ медленно скрывается за угол.
(Вслед гостям.)
Эй, вы! Трусы, скупцы и попрошайки!
Бегите же, дыханье затая,
И будьте благодарны мне, хозяйке,
Что псами вас не затравила я!
(Остается одна, так как рабы тоже в страхе разбегаются. Немного помолчав)
Не слишком ли уж я погорячилась?
Но их насмешки мне больнее ран!
Мой взор померк, и сердце вдруг забилось,
Как маленький бактрийский барабан…
О, пустяки! Одно письмо Сосфену
Другое – Гиакинфу, – и опять,
Еще сильней любя за эту сцену,
Они придут мне ноги целовать!
(Садится к парапету и с печалью глядит на реку)
Всё плывут и плывут этих барок флотилии…
Горько пахнут сегодня прибрежные лилии,
И так сладко волнует желтеющий Нил…
Что печалит, пройдет, то, что манит, не сбудется, —
Так зачем мне, безумной, как в юности, чудится,
Что вдруг явится Кто-то, единственно-мил?..
Вон – ладья под завесой, ветрами ласкаемой,
Путник, путник! незримый, незнаемый, чаемый,
Если б слышал ты мой призывающий крик!
(С волнением)
Боги! Лодка свой путь замедляет… Причалила…
Снежной пеной ступени надводные залило…
Кто-то лестницей всходит, как день, светлолик!
ЯВЛЕНИЕ 8-Е
Слышится тихая, нежная музыка, похожая на прибой волн. Появляется ПРЕКРАСНЫЙ ПАЛОМНИК. Он – стройный юноша с необычно-красивым, как бы изнутри осиянным лицом. Волнистые, темно-русые волосы до плеч.
Ты звала, – и пришел я, печальная женщина.
Да… Пришел ты, – и этим печаль уж уменьшена.
Так прими же скорей благодарность мою!
В чем нуждаешься ты? И чего ты желала бы?
Мне казалось, я слышал моленья и жалобы…
Оттого и прервал я дорогу свою.
До сих пор я жила, ни о чем не заботяся…
Но забота явилась?.. Возьми ж эти лотосы!
Их тебе подарю я на память о ней.
(Протягивает ей цветы и пристально смотрит ей в глаза)
О, какие они… Голубые и свежие!
Иль я раньше таких не видала? Иль грежу я?
А их запах! Он – тоньше, чем смирнский елей, —
И блаженное в душу с ним сходит наитие…
ПАЛОМНИК хочет уйти.
Но, увы! – ты уходишь?..
Да. Время отплытия.
Солнце медленно клонится к зыби речной.
Друг! Прости: любопытна доныне, как в детстве, я.
Так открой: отправляешься ты в путешествие
Для прогулки, торговли иль цели иной?
Иль вопрос мой навязчив?
Открою охотно я.
Видишь, женщина, – птицы летят перелетные?
Вот и путь, мною избранный, вьется вслед им.
Знай: родился и вырос, как ты, в христианстве я —
И предпринял теперь с восхищением странствие
В отдаленный, но близкий нам Иерусалим.
Ты сказал: «Как и ты…» Не встречались мы ранее…
Как же это мог знать ты?
Есть высшее знание.
Но дослушай меня до конца, Мириам!
Я поеду то морем, туманным, эмалевым,
То по тихим пескам, опаленным и палевым, —
И увижу вдруг горы, и Город, и Храм,
И священный Поток со струями прозрачными,
И таинственный Сад с кипарисами мрачными, —
Все места, где, бродя, я навек надышусь
Виноградом пурпурным и розами чайными, —
Чудесами, преданьями необычайными, —
И над мраморным Гробом с лобзаньем склонюсь…
Говоришь ты о том мне, что еле мной помнится,
Но хочу я пойти за тобою паломницей,
Потому что мне, юноша, сладко с тобой!
Но, быть может, ты этому будешь противиться?
Я – охотница петь и молиться ленивица…
Если мне ты последуешь, станешь иной.
Скорей же в путь! В туманы и миражи!
Вевея! Юлия!
Те вбегают. Из-за дома, крадучись, показываются ГОРГИЙ и БИРРИЙ и наблюдают.
Мы едем с ним.
(Указывает на юношу)
Да, Мириам.
Но, госпожа, куда же?
Туда, где будет он. В Иерусалим!
Вслед за ПАЛОМНИКОМ женщины поспешно спускаются с лестницы.
ГОРГИЙ мгновение медлит, затем схватывает БИРРИЯ за руку, и оба бегут за ними.
ДЕЙСТВИЕ 2-Е
Сцена представляет часть палубы большой торговой триремы. С обеих сторон лежит заготовленный груз – тюки, мешки, бочки, а также запасные паруса, канаты, якоря… Посредине – возвышение, покрытое ковром. Меж высоких мачт со слабо натянутыми полосатыми коричнево-белыми парусами виднеется зеркальная вода нильского гирла и белые строения александрийского порта, еще дальше – желтеющий берег пустыни и чернеющие силуэты пальм на закатном оранжевом небе.
На палубе – несколько матросов: некоторые спят на тюках, другие играют в кости. Во время последующей сцены они уходят один за другим.
ЯВЛЕНИЕ 1-Е
Входят ГОРГИЙ и БИРРИЙ. Оба они переодеты в одежду странствующих дервишей с плащами, закрывающими лица.
Вот видишь, друг, мы их опередили,
Добравшись к гавани сухим путем.
Пусть их любуются зарей на Ниле, —
Мы подождем! Мы здесь их подождем!
Но, господин, на том ли корабле мы?
Не сомневайся. Вызнал я, что мог:
В Канопском гирле эта лишь трирема
С рассветом уплывает на восток
И, кажется, принадлежит Сосфену.
Вот тот, что госпожу сквернит мою,
Как жук навозный – нежную вербену.
У! Я его когда-нибудь убью…
с детьми)
Да, Биррий – золотой слуга… А всё же
Умом он – сущее дитя, простак!
(Понизив голос)
Нет, не Сосфен, а юный тот прохожий —
Вот госпожи твоей заклятый враг.
Поверь: он из халдейских чародеев,
Что демонам повелевать могли б
И умерщвляют женщин, сон навеяв,
Иль превращают их в цветы и рыб!
Проклятье! Почему ж молчал досель ты?
Теперь уж госпожа превращена, —
И, может быть, там, в мутных волнах дельты,
Плывет, сверкая чешуей, она!?
(Садится на пол и воет)
Злосчастный Биррий! Бедный абиссинец!
Как будешь ты отныне жить без той,
Чей белый и безжалостный мизинец
Тебя порой царапал?..
Да постой!
Тогда лишь, дурачок, предайся скорби,
Когда, действительно, пробьет ей час.
Заранее ж не вой и стан не горби! —
Не так ведь много времени у нас,
Чтоб всё обдумать… Если зло свершилось…
Увы! увы!
Мы будем мстить.
А-га!
А если – нет, то, впредь чтоб не случилось,
Мы устраним коварного врага,
Ничем, ничем при этом не побрезгав,
Но… без улик!
То знает негр любой:
Украв лимон, – уж не роняй обрезков!
Похитив мула, – бубенцы долой!
Вот только способ…
О! Лишь две медянки,
Две славных, скользких, желтеньких змеи,
Что смерть наносят в еле видной ранке…
Ты понял лучше замыслы мои,
Чем ждал я… Но от этих славных тварей
Не пострадали б сами мы, как знать?
А флейта? А рулады – тири-тари?
(Перебирает руками, как бы играя.)
О, Биррий – мастер змеек укрощать!
Не бойся, ритор.
Ты умен, как белый!
Ты, черномазый, больше не простак!
Раб гордо ухмыляется.
Но где ж достать всё быстро и умело?
Не беспокойся, господин.
(Кланяется и исчезает)
Итак,
Создатель нравственнейшего ученья,
Философ Горгий стал клеветником
И подстрекателем на преступленье…
(Невесело смеется)
Тем лучше. Кто же усомнится в нем?
ЯВЛЕНИЕ 2-Е
Появляется МИРИАМ в сопровождении ЮЛИИ и ВЕВЕИ. Она слегка возбуждена.
А вот и та, которой, как Цирцеей,
Он, человек, в шакала превращен!
(Наблюдает из-за мачты)
Где ж спутник наш? Его ищу везде я…
Ужель нас на молу покинул он?
Нет, я видала, как в толпе угрюмой
Носильщиков на сходни он ступил.
Я ж видела его сейчас у трюма, —
С гребцами он о чем-то говорил.
Вот странный юноша! Молчал всё время,
Пока мы были с ним почти вдвоем
В завесах лодки… Здесь же на триреме
Беседует с презреннейшим рабом!
Да, тщетно я в пути, то руку тронув,
То в очи заглянув, влекла его! —
Подобно изваяньям фараонов,
Глядящим с саркофага своего,
Он оставался бледен, нем, недвижим
И так прекрасен, что… смущалась я.
Иль склонности он не имеет к рыжим?
Иль грезил о другой, в волнах скользя?
А! Если это…
(С гневом хрустит пальцами)
Значит, он – лишь мальчик,
В такой красе не смыслящий совсем
И недостойный, чтобы этот пальчик
Из-за него страдал!
(Помолчав.)
Да и затем
Он, госпожа, наверно, скуп иль беден,
Как в год голодный полевая мышь:
За весь наш долгий путь им не был съеден
И финик!
Что за вздор ты говоришь!
А эта барка с птицей серебрёной
У носа и кормою расписной?
А шерсть мягчайшая его хитона?
А обруч с жемчугом и бирюзой
Цены огромной, выделки отличной?
Но как могла взглянуть ты, Мириам,
И на него с корыстностью привычной?!
О, между прочим… Я сама отдам
Всё, чтоб хоть раз со мной на ложе лег он! —
Ах! Рот его подобен почке роз…
И гиацинту – длинный, темный локон…
Так неужель в твоей душе зажглось
Желанье и к нему?!
Что ж тут дурного?
Иль он – дитя? Иль я не хороша?
Да, если смеешь соблазнять святого!
Не дурочка ль?
На взгляд мой, госпожа,
Сомненье в этом может быть едва ли…
Так знайте: он – посланник нам с небес!
Иль только я… А вы… Вы не видали
Дорогой совершённых им чудес?
Припомните: плывя по нильской зыби,
Сронил кольцо он вглубь… и вмиг, нырнув,
Стоящий на прибрежье робкий ибис
Его принес ему, зажавши в клюв!
Когда же ехали мы тростниками,
Камышинку сухую он сорвал, —
И вся она покрылась вдруг цветами —
И этот был лазурен, тот же – ал!
Поверьте в эти знаменья!
Да, ловко
Болтаешь ты, о правде лишь забыв!
Горячая же у тебя головка! —
Она какой-то вспомнившийся миф
И в наши дни, должно быть, хочет видеть.
Вевея – лгунья? Да? О, Мириам!
(Убегает, закрыв лицо руками.)
Куда же ты? Поверь, тебя обидеть
Я не желала!
В глубине сцены показывается ПАЛОМНИК.
Я – к нему. Он там!
(Исчезает вместе с ним.)
Он там?
(Делая движение туда)
Он там? Опять ей показалось!
(Возвращается.)
Ах, Юлия! Ну, не беспечна ль я? —
Ушла из дома, в дальний путь собралась,
Не взяв с собой и вам взять не веля
Одежд, припасов – никакой поклажи…
Купи ж в портовом рынке – близок он —
Мне веер пальмовый, и плащ лебяжий,
И с благовоньем розовым флакон,
И с померанцевым питьем амфору,
Плодов, сластей – всего, чтоб чуть дыша
Носильщик твой с покупками шел в гору…
Иди! Иди ж!
А деньги, госпожа?
Ну, в этом-то не будет затрудненья.
(Ищет свой кошелек.)
Однако… Боги! Где ж мой кошелек?
Да, позабыт он также, без сомненья…
Поистине, преследует нас рок!
(Сразу легкомысленно.)
Что ж! Красота моя – богатство тоже.
Сегодня ж на нее устрою торг, —
И тот, кто даст всех больше, всех дороже,
Узнает ночью ласк моих восторг!
Здесь, на судне, в толпе богатой, праздной,
Найдется много, Юлия, таких,
Что всё дадут из сладкого соблазна —
Меня, меня оспорить у других!
И первым не окажется ль меж ними
Он, наш улыбчивый иероглиф,
Знакомец наш с глазами неземными,
Что больше лицемерен, чем стыдлив?
(Удаляется в сопровождении ЮЛИИ.)
Так, стало быть, будь я, мудрейший Горгий,
Глупейшим Крезом – я владел бы ей!
Теперь же на постыдном этом торге,
Средь жалких и счастливых торгашей,
Я встану, корчась в зависти, но молча…
О, это золото, красней, чем кровь!
О, это золото, желтее желчи!
Когда им обещается любовь,
Ее любовь! – то я его добуду.
ЯВЛЕНИЕ 3-Е
Входит СОСФЕН, осматривая грузы. Он узнает ГОРГИЯ, который не успел еще спустить на лицо плаща.
Кого я вижу? Иль, как Диоген,
Избрал наш ритор этих бочек груду
Своим убежищем?
Как знать, Сосфен?
В наш век, как и всегда, философ – нищий.
Надет уж подобающий наряд.
Располагайся ж, друг, в своем жилище, —
Я много дам!
Как некий меценат,
Мне столько ж дай до этой глупой сцены!
Вот остроумец тонкий! Вот шутник!
Я вовсе не шучу.
Но у Сосфена
Для тех, чье состоянье – кипа книг
Да куча слов, и драхмы не найдется.
(Похлопывая по своему кошельку)
А между тем здесь – тысячи их есть…
(Вновь смеется)
Да, дорогой учитель, уж придется
Тебе, чтоб получить их, в бочку лезть,
Откинувши на время самолюбье!
Не вижу я, – какой бы смысл нашел
Ты в этом?
О, большой! Взглянул бы вглубь я, —
А мудрый Горгий, слава наших школ,
С осанкой льва и взорами орлицы,
Сидит, согбен и выпачкан смолой!
Ну, как тут хохотом не разразиться?
А смех, как поучает медик мой,
Весьма полезен для пищеваренья.
Итак…
Плати!
Помилуй, друг! За что ж?
За то… хоть мыслимое униженье.
Не-т, дурака во мне ты не найдешь!
Плати!
Послушай… Я не знал, как горд ты…
Я пошутил… Ведь ты умен… поймешь…
Да и клянусь, – ох, не тесни же к борту! —
Я не богат… То – старческая ложь…
Чтобы она… Чтоб Мириам любила!
Так и плати ж за всё! Плати! плати!
За то, что ты, такой обрюзглый, хилый,
И возлежал на розовой груди,
За то, что пил ты из того фиала,
Что был к устам сладчайшим поднесен!
За то, что твой ковер кроваво-алый
Лелеять должен был ваш с нею сон!
Но что из этого? Повсюду в мире
Блудниц дарят, ласкают и…
Молчат.
ЯВЛЕНИЕ 4-Е
Вбегает БИРРИЙ с маленькой ивовой корзинкой.
Скорей! Он госпожу поносит, Биррий!
Так он умрет, как ядовитый гад!
(Наваливается на СОСФЕНА и душит его)
Что? Замолчал?
Да, господин.
Надолго?
Да, господин.
Дай кошелек его!
Нет, господин.
Чудак! Фанатик долга!
(Громко.)
Ведь мертвецу не нужно ничего.
(Сам снимает с трупа кошелек)
Но люди явятся сюда и вскоре…
Так делай, что велю я, глупый раб! —
Мы сбросим труп с приходом ночи в море —
Пусть в нем прибавится гигантский краб!
Пока ж тащи его скорей за плечи
И на корме между тюков запрячь!
(Повелительно)
Ну, шевелись же!
БИРРИЙ уносит труп.
До приятной встречи
В Аиде, хитроумнейший богач!
Никто не видел, кажется… Прекрасно.
ЯВЛЕНИЕ 5-Е
Внезапно появляется ВЕВЕЯ и, увидев ГОРГИЯ, хочет уйти.
А эта девушка?
(Закрывает лицо)
Дитя, постой!
Прими мой дар! Ты, видимо, несчастна…
(Дает ей золотой)
Что это? Листик розы золотой?
Но нет… Он багрянеет… Он – пурпурный…
Да это – сгусток крови, посмотри!
Бери ж его назад! Ты сделал дурно,
Меня им обманув… Бери! бери!
(Бросает монету и убегает)
Безумье это в ней или притворство?
И не могла ль она меня узнать?
ЯВЛЕНИЕ 6-Е
Палуба наполняется группами путешественников – купцов, паломников,
местных торговцев. ГОРГИЙ замешивается в эту толпу и исчезает.
О, бог Тритон! Мольбам моим покорствуй, —
И сохрани мне жизнь, а также кладь.
А что везешь с собой?
Мешки с пшеницей,
Приятель!
Я ж – слоновой кости груз.
Проходят.
Вода! Вода! В дороге пригодится.
То – из цистерн… Прохлада! Пресный вкус!
Ох, был бы путь наш ангелам угоден…
Слаба я, авва, – опасаюсь бурь!
Ты верь, сестра, – и узришь град Господень…
Да и гляди: безоблачна лазурь!
Проходят.
Для странников – лепешки из маиса!
Не черствеют, хоть пролежат семь лет!
Откуда друг?
Из старого Мемфиса.
Там – скука!
Где болезни этой нет?
Купите же фиалки голубые!
Твои глаза, малютка, голубей…
Кто едет в путь? Вот – крестики святые!
Вот амулет, священный скарабей!
Его окружают.
Как мир погряз в нелепых суеверьях!
Но… кто это?
ЯВЛЕНИЕ 7-Е
Появляется МИРИАМ с ЮЛИЕЙ. За ней, крадучись, следуют ГОРГИЙ и БИРРИЙ.
Гетера Мириам.
Чьи колесницы – в страусовых перьях!
Чьи двери – в алых лампах по ночам!
Та, что тончайшим славится развратом!
Как и искуснейшим плетеньем кос!
Что отдается бедным и богатым!
И, разорив, равняет, водонос!
Да, сын мой, эта женщина ужасна.
Поистине, семи бесов полна!
Не всё ль равно, старик? Она прекрасна!
Вниманье! Хочет говорить она.
Эй вы, купцы Сидона, Басры, Смирны,
Александрии золотой моей
И прочих городов! Постойте смирно
Мгновение – и сотнею очей
Все на меня с вниманьем поглядите,
Забыв про ваши сделки и товар! —
Толпа смотрит на нее.
Красива я?
Подобно Афродите!
О, ты – Изида!
Ты – сама Иштар!
Слывет и Афродита всенародной,
Ее же жрицей как такой не быть?
Но, как богине, мне дары угодны,
Чтоб я могла достойных лишь любить.
Ну, кто из вас владеет жемчугами
И бронзою? Он будет только мудр,
Коль их обменит жадными руками
На это золото и перламутр!
(Указывает на свои косы и плечи)
Я жизнь отдам тебе!
Я – дом в Дамаске!
Всё, что я нажил!
Всё, чем дорожу!
Не торопитесь с этим! Прежде в пляске
Я вам себя получше покажу.
(Видит ГОРГИЯ и БИРРИЯ, расположившихся на полу под видом заклинателей змей)
А! Здесь сидит монах индийский с флейтой…
Сыграй мне, друг!
Ой, не посмею я…
И отказаться также не посмей ты!
Ой, ой, не хороша игра моя…
Я знаю как змеиный укротитель
Одну лишь трель.
Но что ее томней?!
Итак, вы все – хотите ль, не хотите ль —
Увидите зловещий танец змей!
(Открывает корзину БИРРИЯ и вынимает оттуда безбоязненно двух змей)
Боюсь я, как бы этот хитрый фокус
Не стоил жизни ей…
Пусть! Но сейчас
Она, как пышный, пряный, желтый крокус,
Еще цветет для пресыщенных нас.
БИРРИЙ играет, МИРИАМ танцует со змеями на возвышении, окруженная жадно глядящей толпой и озаренная жаркими лучами закатывающегося солнца. Внезапно, еще выше ее, показывается ПРЕКРАСНЫЙ ПАЛОМНИК и пристально смотрит на пляшущую женщину. Та, до сих пор извивающаяся в движениях медлительных и рассчитанно-сладострастных, начинает метаться, то бешено кружась, как бы убегая от этого взгляда, то останавливаясь, как бы завороженная им. Наконец, с легким и жалобным криком, подобно ужаленной, падает на землю. Гул восторга. Солнце заходит.
Священнейшая кошка храма Пахты!
Богиня змей!
О, сколько, сколько жал
Таила в маленьких своих стопах ты!
Зачем он встал и взглядом мне мешал?
Я вдруг почувствовала, как бесстыден
Мой танец… как бесславен мой успех…
И как ужасен темный лик Изидин,
Обрекший жизнь мою на похоть всех!
Склони в мои объятия свой стан ты!
Поверь, в моих приятней отдыхать!
Нет, ранее прими мои таланты!
Здесь ровно два их…
Здесь – четыре!
Пять!
А ты, мой друг печальный и прелестный,
Ужель мне не предложишь ничего?
ПАЛОМНИК качает головой и удаляется.
Кто этот юный скряга?
Неизвестно.
Кругом здесь много слышно про него
Чудесного… Он, говорят, отшельник,
Что вечно юн, хоть прожил сто уж лет!
Нет, просто то – обманщик и бездельник!
Нет, страшный маг!
Святой анахорет!
Я принял сам его за иерофанта.
Но… что мне в нем? Ведь Мириам – моя!
Не кончен торг. Здесь трижды два таланта, —
И ей, прости, теперь владею я.
(Берет МИРИАМ за руку и ведет ее за собой.)
Как?
Что это?
Тот дервиш?
Этот нищий?
Увы! Мне жаль прекрасной Мириам:
Она и он… Цветок и прах кладбища!
Чета странна. Но что за дело нам?
Все мало-помалу расходятся. Совсем темнеет.
Я до сих пор любила очень многих,
Того не скрою, индус, от тебя.
Ипархов важных и трибунов строгих
Я принимала часто у себя
В укромном гроте розового туфа…
Там даже был один апологет
И два епископские аколуфа.
Но дервиша я не любила, нет!
Каков ты? Вероятно, исхудавший
От долгих воздержаний и постов,
И с бородою, гребня не видавшей?
Мне любопытно б знать!
Вот я каков!
МИРИАМ молчит пораженная и подавленная.
Не правда ль, любопытно чрезвычайно?
Неистовый в упорстве человек!
Иль ты готов следить за мною тайно?
Да. Я с тобою не расстанусь ввек.
Какая мука! Солнце видеть близко —
И эту тень былого влечь всегда!
Взлететь, как феникс – и от обелиска
Позорным дням не скрыться никогда!
Пойми же ты, постигший много истин,
Всего одну, простейшую из них:
Твой голос, вид, весь ты мне ненавистен,
Так будь же горд – уйди с дорог моих!
О, никакая – слышишь? – в мире сила
Меня бы не заставила любить
Тебя опять…
Но разве ты забыла,
Что ты должна моей сегодня ж быть? —
И будешь.
Нет, проклятый! В том клянусь я
Самою девственнейшею Танит!
Скорее Нил польется вспять от устья…
А золото твое… вон где блестит!
(Кидает далеко от себя кошелек)
Ты будешь, будешь, Мириам, моею,
Узнавши, сколько за тебя я дал.
Ведь я… ведь я… Нет, не могу! Немею…
(С усилием)
Я для тебя убийцей, вором стал!
Не веришь мне?
(Показывает кошелек)
Чей кошелек? Сосфена?
Такты его?..
Да, не один металл,
А то, что несравненно больше ценно —
И честь, и гордость я тебе с ним дал!
Иль, думаешь ты, было так легко мне,
Платонов дух проникнув до конца
И наизусть слова Сократа помня,
Душить и шарить в платье мертвеца?
Но что все вымыслы об идеале
Пред этим ликом женственным живым?
Топчи ж добро концом своих сандалий
Пурпуровых… Его я бросил к ним,
О змееносная…
(Падает к ее ногам и обнимает их)
Да! две подруги
В шафранной чешуе еще со мной…
И танец наш в зеленом лунном круге
Теперь уж будет – берегись! – иной…
Я прикасаюсь к розовейшим грудям,
Я пью ее полуночнейший взор…
Как счастлив я! Как счастливы мы будем!
Привет же вам, насилье и позор!!
Не правда ли, в руках моих прохлада
И гибкость змей? Узнай же, милый, их…
(Приближает змей к его шее и сразу резко)
Узнай! узнай!.. И умирай от яда!
А… смерть? И смерть у самых уст твоих?
И близ возможного уж наслажденья?
Нет! Не хочу… Эй, кто тут?.. Все сюда!
ЯВЛЕНИЕ 8-Е
С одной стороны появляются ПАЛОМНИК и ВЕВЕЯ, с другой – БИРРИЙ.
МИРИАМ прячется за мачту.
Спасите! Я отравлен… О, мученье!
Вся кровь в огне… Во взорах – краснота…
Я гибну из-за той… плясавшей танец!
Во имя Той, что не из этих стран,
Живи, но жить давая!
Чужестранец,
Ты – лекарь?
Да, я врачеватель ран.
Исчезла муть и мука огневая…
Я ожил! Чем тебя, спаситель мой,
Мне наградить?
Живи, но жить давая!
Вновь чудо! чудо! Он ли не святой?
Склонитесь же пред ним, слепые люди!
Склоняюсь пред твоим искусством, врач,
Хоть, как ученый, сомневаюсь в чуде.
Но что за труд ты хочешь? Сам назначь!
Живи, но жить давая…
Трижды то же!
Иль он как сведущ, так и прозорлив?
То – ангел, ангел… Белый ангел Божий!
Он видит знак, что носят, кровь пролив.
Ступай ты к дьяволу!
Та в ужасе отходит.
Ты здесь ли, Биррий?
Здесь.
Подойди! Что встал там, дуралей,
Стуча зубами и глаза расширя?
Нет… Лучше самого меня убей! —
Его… его я убивать не стану…
Он знает всё… Он – бел, голубоок…
Он излечил смертельнейшую рану…
То – светлый Горус, – лотосовый бог!
И мы о нем посмели мыслить худо?!
И мог бы от руки моей он пасть?!
Ой, страшно, страшно!.. Прочь скорей отсюда!
Куда ты, трус?
Хоть крокодилу в пасть!
(Убегает.)
Не удалиться ль по его примеру?
Опасен этот молодой авгур!
Как в тайное познанье ни не веруй, —
Себя губить нелепо чересчур…
(Уходит.)
МИРИАМ отделяется от мачты, за которой скрывалась. ПАЛОМНИК сидит в отдалении, ВЕВЕЯ – у его ног. Увидев МИРИАМ, та идет ей навстречу.
Он не погиб?.. А жаль! С его утратой
Не стала бы я слишком горевать.
(Заметив ПАЛОМНИКА и ВЕВЕЮ, ревниво)
Ты с ним, Вевея? С ним чуть не с утра ты!
О, я почти готова ревновать!
Не говори… Так говорить не нужно!
Кощунство! Грех!
Но здесь, в лучах луны,
Что делаете вы? Иль так вы дружны?
Иль, правильней сказать, так влюблены?
Безумица! Бесстрастный, бестелесный,
Он сам подобен лунному лучу
Иль духу неба!..
Всё ж то – дух прелестный!
Бесстрастный ли, – не знаю… И хочу
Сама в том убедиться!
(Направляется к ПАЛОМНИКУ)
Слушай! Разве
Не при тебе сейчас он исцелил
Чудеснейше, не прикасаясь к язве,
Того, что здесь змеей укушен был?
Так как же ты дерзнешь…
Мой ум помешан,
Сказала ты… Да. И на нем! на нем!
Что юн и соблазнительно безгрешен…
Как в этом ты раскаешься потом!
(Убегает.)
Звучит далекая музыка.
Отчего ты, юноша, так скучен?
Иль ты не жаждешь приключений, —
И тебе не весел скрип уключин,
Резкий ветр и ширь морская в пене?
Что такое – скука, я не знаю
И привык я к шири беспредельной,
А когда плывешь к Святому Краю,
Рев ветров – как нежный свист свирельный!
Да, не скучен ты, но ты печален!
Иль грустишь ты, милую покинув? —
Дом жилой – для мраморных развалин,
Женский смех – для фырканья дельфинов?
Нет. Печаль мне также незнакома,
И немыслимо разлуки горе!
На земле же этой нет мне дома:
Он – далеко, средь лазурных взгорий…
Да, ты не печален. Но ты скромен!
Или ты не знаешь ласк любовных?
О, поверь мне, их восторг огромен, —
Слаще нардов и псалмов церковных!
Женщина! Мне твой язык невнятен.
Сам тогда мне что-нибудь скажи же!
Лишь позволь вот здесь, средь лунных пятен
И у белых ног присесть поближе…
(Садится.)
Я скажу: лепечешь ты о счастье,
А его сама не испытала.
Тяготят объятья и запястья, —
И от них ты, бедная, устала…
Как ты прав!
И вот еще скажу я:
Как стекло пред этим халцедоном,
(Указывает на ее застежку)
Так ничто – земные поцелуи
Пред лобзаньем, в вечности продленным!
Как ты юн! Поверь, и я мечтала
О любви такой, но ставши старше…
(Смолкает, потом сразу)
Вспомнила! Ведь я тебя встречала:
В первый раз – в полях зеленых спаржи,
Улыбаясь мне, ребенку, шел ты;
А второй – на темной пирамиде
Ты сидел, глядя на запад желтый
И меня, подростка уж, не видя…
Это ты был! ты! Я помню ясно.
Может быть.
Теперь лишь поняла я,
Отчего пылаю я и гасну, —
Отчего я так тебя желаю:
Я всегда любила одного лишь!
Будь моим!
Не ведаешь сама ты,
Женщина, о чем сейчас ты молишь!
Если ты забыла ароматы
Лотосов, что небеса взрастили,
Если близ себя не слышишь взлета
Серафимских серебристых крылий,
Если ты не ужаснулась, кто – ты,
И, кто – я, кто – я, не постигаешь, —
Между нами вечная преграда.
Как красив ты! Если ты желаешь,
Как Иакха, чтить тебя я рада.
Голос твой глубокий – как форминга,
Что звучит при виноградных сборах,
И, без крыл, ты легок, как фламинго,
Лотосы ж – в устах твоих и взорах
Розоватые и голубые…
Дай же мне дохнуть от их услады!
Дай же, мне, божественный! Какие
Могут между нами быть преграды?!
(Хочет обнять его и коснуться его уст)
Женщина! Твой путь отмечен Богом.
Ты ж – увы! – не видишь дивных знаков…
Так ищи ж меня по всем дорогам,
Косы распустивши и заплакав!
Лишь, для терна розы все отринув,
Ты найдешь меня – и будем вместе, —
И один из белых райских кринов
Я подам тогда моей невесте!
Падает ослепительная полоса лунного света, юноша подымает руки, сливается с ней и исчезает воздушно и бесшумно, как бы улетая. МИРИАМ прикрывает на мгновение глаза рукой… А когда открывает их вновь, никого уже нет. Луна прячется за тучи.
А… он уже исчез, длинноволосый
Женоподобный маленький эфеб?!
И он отверг вот эти руки, косы…
Да он – умалишенный или слеп!
То – не египтянин, а варвар темный,
То – мантик лживейший, а не пророк,
Бродячий маг, а не паломник скромный,
И уж, конечно, – ха-ха-ха! – не бог!
И он хотел, чтоб так же я ослепла
От чар его и покаянных слез?
И полагает он, что горстью пепла
Я потушу огонь своих волос?
Так нет же! нет!.. Эй, Горгий, Горгий! Где ты?
Тот вбегает.
Тащи ж свою добычу в мрак, шакал! —
Луны уж нет… Не надо и рассвета…
ГОРГИЙ (обнимая ее в диком восторге)
Ты будешь вновь моей! Я это знал.
ДЕЙСТВИЕ 3-Е
Перекресток двух улиц в Иерусалиме. На переднем плане, справа меж стройных белых колонн паперть храма, слева – меж узких черных кипарисов – вход в гостиницу, у которого догорает факел, вставленный в кольцо на стене. На заднем плане – смутно-белеющие строения города и дымно-фиолетовеющие горы. Час рассвета.
На ступенях паперти, не то в дреме, не то в молитве, склонилась ВЕВЕЯ.
ЯВЛЕНИЕ 1-Е
Так, светлый Ангеле! Рви темный свиток
Грехов ее… И ей, не мне, подай
Из рук своих – лазурных лоз напиток…
Сестра, войди ж! Там – пальмы… птицы… рай…
Ах, как горит твой обруч трехвенечный!
Как крылья длинные твои цветут!
И как ты высоко уж… Бесконечно…
Счастливая!
ЯВЛЕНИЕ 2-Е
Из гостиницы выходит ЮЛИЯ.
Вевея! Где ты? Тут?
О, дивный сон…
Вевея! Эй, Вевея!
(Ворчливо.)
Святоша, – а едва сгустится ночь,
И нет ее!
Я здесь.
Иди живее
За госпожой в уходе мне помочь!
Что с Мириам?
Опять она – в припадке
Болезни, что ее постигла здесь:
Метанье, бред, миг просветленья краткий, —
И снова то ж! О сне тут и не грезь…
Да, от подобных глупых путешествий,
В которых нет ни выгод, ни отрад,
Возможно ожидать одних лишь бедствий!
Что в этом городе, хоть он и свят?
Здесь ни палестры нет, ни ипподрома,
Ни терм приличных, ни веселых рощ…
Клянусь, не стоило бросать и дома,
Чтоб видеть этот кипарис, что тощ,
Завялый мак, холодные гробницы,
Да толпы нищих наглых и больных,
Да странников унылых вереницы!
Какая польза нам, скажи, от них?
Поистине, какая в солнце польза
Гиене? И в жасминах – саранче?
Чем бормотать без смысла – приневолься,
Сходи с кувшином взять воды в ручье!
Ну, в том… что здесь святым слывет…
Кедроне?
Как будто… Ты не раз бывала там.
В нем – влага хрусталя светлей, студеней, —
И кажется безумной Мириам,
Что ток ее, на лоб и грудь ей пролит,
Несет ей облегченье…
Из дома доносится стон.
Слышишь – крик?
Она воды той требует и молит!
О, Господи!.. Я принесу ей вмиг.
(Убегает по одной из улиц)
ЮЛИЯ возвращается в гостиницу.
ЯВЛЕНИЕ 3-Е
Мгновение спустя оттуда выходит ГОРГИЙ. Он очень мрачен.
Склонилось уж созвездье Скорпиона…
Уж ночь проходит… О, какая ночь! —
От диких слов и жалобного стона
И я бежал, готовый изнемочь…
Как женщины душа непостижима
И в корне нелогично существо!
Ведь Мириам богата и любима, —
Чего же ей недостает? чего?
Нет утра, чтобы ей не подарил я,
Являя выдумку и тонкий такт,
Карбункул, вкрапленный в павлиньи крылья,
Иль скрытый меж нарциссами смарагд!
Нет вечера, какой бы я не скрасил
Великолепным пиром в честь нее, —
Дождь желтых роз, струи душистых масел,
И лесть, и остроумие свое
Я расточаю ей… Но пир окончен —
И, сбыв еврейских сумрачных вельмож,
Я, в сладострастье искушен, утончен,
Даю ей всё возможное… И что ж?
Она на ложе стынет в позе сфинкса
И вдруг в завесах спрячется, моля, —
В меня кидает кубки из оникса
И в ужасе кричит, что дьявол – я…
Библейский вздор! Иль ум ее мрачится
От пламенного здешнего вина?
Иль то – вина бродячего провидца,
Того, что помнит до сих пор она?
(Остается в задумчивости.)
ЯВЛЕНИЕ 4-Е
Из дверей дома показывается МИРИАМ. Одежды ее растерзаны, волосы
разметаны, походка колеблющаяся, на губах – слабая улыбка.
Таится в кустах тамариска,
Грустя, голубой марабу…
Страшный Суд уж близко, уж близко!
Бог накажет дурную рабу.
Зачем за венок из тернов
Розовый ты не дала?
Зачем прошла, не отдернув
Рук от блестящего зла?
Увы, тамариски не скрыли
Тебя, голубой марабу!
Оттого, что нет у ней крылий,
Ад поглотит дурную рабу…
О, когда бы тебя, опрыскав,
Омыла святая вода, —
И могла от земных тамарисков
Ты лететь в небеса… Туда!
(Запрокидывает голову и смотрит в небо)
Зачем не бережешь свои ты силы?
Ты, Мириам, больна… Вернись же в дом!
А… Вот она! Опять она… Горилла!
С руками цепкими и хищным ртом.
Ай, как меняется… Сейчас с пигмея,
А вот гиганта приняла уж рост…
Кривляется, как будто думать смея,
Что человек она… А сзади хвост!..
Эй, ты! Не подходить ко мне! Не трогать!
Ты, знаю, – кто… Меня не обмануть!
В глазах твоих – нечеловечья похоть,
А шерстка пахнет серой… о, чуть-чуть!
Опомнись, Мириам! Я – друг твой, Горгий.
Каков притворщик! Ну, не строй гримас!
Они уместнее в час наших оргий
Средь пьяных хохотов… но не сейчас.
Ты – друг мне?
(В сторону.)
Как нахальны обезьяны!
Я просто развлекаюсь от тоски,
Тебе бросая вялые бананы
И усмехаясь на твои прыжки…
(Отходит с пренебрежением.)
Я – Горгий, Горгий, цвет александрийства
И некогда прославленный мудрец,
Потом – преступник, сделавший убийство,
И твой любовник щедрый, наконец!
Была ли в мире страсть моей огромней?
И был ли у тебя вернейший друг?
Припомни всё!
по глазам)
Да, да… Теперь я помню…
Крест черной мачты… белый лунный круг…
И моря плеск… и блеск змеи свистящей…
И погибающий, вопящий, – ты,
И он, к тебе склонившийся, целящий…
О, юноша, лучистее звезды
И чище голубей и горностаев!
Меня покинул ты моим страстям,
Мечтой развеясь, облачком растаяв…
Ужель навек?..
О ком ты, Мириам?
О нем… О том, чьи лотосы понюхав,
Я изменилась так… в миг и навек…
Ведь то был дух?
Не существует духов.
Кого сочла ты им, – лишь человек,
Как мы, поверь… Я знаю слишком много,
Чтоб признавать за явь подобный бред!
О, Горгий, значит… значит, нет и Бога?
Что?
(Помолчав, мягко)
Бога я не отрицаю, нет!
Он – Мировая Сила, Высший Разум, —
И в культах всех есть истина о нем.
Иль веруешь во всех божеств ты разом?!
Не всё ль равно, как мы ту Власть зовем:
Иакх, Христос, Ормузд или Озирис?
Те имена – лишь символы весны,
Как колос, гиацинт, лоза и ирис, —
Растения, что им посвящены.
Вся разница, что одному ифимбы,
Другому же – акафисты поют,
Хоть, право, лучше гимны петь живым бы!
Но… Тот, Воскресший, жил когда-то тут…
И вновь придет, гневясь и улыбаясь…
Миф, что в ходу у византийских ряс!
Так как же жить?
Возможно наслаждаясь.
А умирать, о Горгий?!
Примирясь.
(Потом с напускной веселостью)
Но, мой очаровательный теолог,
То вовсе не забавный разговор!
Мы счастливы, наш век еще так долог,
И ты равна с богинею Гатор
Устами, что досель цветуще-алы,
А косами, что солнечно-рыжи,
С прекрасною святою из Магдалы, —
Чего ж еще?
Да, для моей души
И бедного нестойкого рассудка —
Отрава страшная твои слова!
Оставь меня… одну.
Изволь, малютка.
Но всё ж ко мне ты не совсем права!
(Уходит в дом)
Я не люблю его, но как завишу!
Он надо мною взял такую власть,
Что – чуть его упорный взгляд завижу —
Могу я, как он сам, убить, украсть…
Он прав, конечно! Стану, как умру, я
Лишь мумией, завернутой в шелка,
Что в круг гостей, собравшихся, пируя,
Приносит для веселости слуга…
Нет! Если куклой тленной я разрушусь, —
Жить, жить пока… хотя бы и греша!
Но… кто это?
ЯВЛЕНИЕ 5-Е
От храма к МИРИАМ приближается ПРОКАЖЕННЫЙ, еле видный в предрассветных сумерках, за ним издали следует СЛЕПАЯ.
О, боги, что за ужас!
Подай мне милостыню, госпожа…
Ты – прокаженный?
Да, по воле Бога,
Что, плоть язвя, лишь милостив ко мне!
Как ты живешь?
Хваля Его убого.
А как умрешь?
Хваля Его вдвойне!
Вот – тлен живой, едва одетый в ветошь…
И всё ж доволен он своей судьбой!
Ну, милый Озия, идем! Рассвет уж…
А это кто?
Рожденная слепой.
Как ты юна и как несчастна!
Я-то?
Но ты не видишь…
Вижу.
Что же?
Сны!..
Я вижу сад, где светят без заката
Семь ярких солнц и полных три луны
И где не блекнут розы голубые…
Но роз таких ведь нет!
Да… на земле.
А также более одной луны я
Не видела!
Ты, значит, – в горшей мгле,
Чем я, бедняжка! Но Господь поможет —
И ты увидишь их все, все тогда!
Нет этих лун и роз! И быть не может!
Нет невозможного для Бога.
Да.
(Берет СЛЕПУЮ за руку, и они удаляются)
Калеки… А меж тем счастливцы перед…
Перед самой прекрасной Мириам!
И почему?
(Задумывается.)
Ах, да… Они ведь верят!
Я ж даже не была ни разу – там…
(Указывает на храм. Опускается на скамью у ворот гостиницы и закрывает лицо руками)
ЯВЛЕНИЕ 6-Е
Прибегает ВЕВЕЯ с кувшином воды.
Вот утро Бог послал! Да, вот так утро! —
Как аметист вершины дальних гор,
А Масличная как из перламутра,
И воздух дышит цветом мандрагор!
(Подходит к МИРИАМ)
Эй, Мириам! Ты спишь? А я – с водицей.
Дремливица! Я разгоню твой сон…
(Брызгает на нее)
Ай, как она на кудрях золотится! —
Твой лик, как будто нимбом окружен…
(Силой отнимает руки от лица Мириам. Серьезно)
Опять грустишь? Скажи, по крайней мере,
О чем?
О, если бы то – грусть была!
То – мука… Я и верю, и не верю.
В кого?
В того, за кем сюда пошла.
Должно быть, вновь беседовал с тобою
Об этом Горгий?
Да.
И что же? Что ж?
Он тонко посмеялся надо мною,
Сказав, что ангелы – наш вымысл… ложь…
Оспорю ль я, что говорит философ?
Но Спутник наш был, подлинно, с небес!
Ведь это доказал рассказ матросов,
Что видели, как дивно Он исчез:
Он улетел!
И я видала это…
Нет, лгу! Не смела я глядеть тогда…
Мой взор ослеп на миг в потоках света,
А после… опустился от стыда.
Я так страдаю за ту ночь, Вевея,
Печальной став, как этот кипарис…
И так люблю! Почти благоговея…
О, если б вновь коснуться серых риз,
Услышать запах лотосовый свежий
И посидеть у белоснежных ног!
Его могла бы вновь ты встретить…
Где же?
Переступи лишь через тот порог!
Я? В церковь?
Почему в тебе – смущенье?
Скорей его, коль любишь, отгони!
Вот слышишь это радостное пенье?
Вот видишь – идут же туда они?
ЯВЛЕНИЕ 7-Е
Из одной улицы показывается группа паломников с пальмовыми ветвями в руках. Они направляются к храму.
Шли мы пустынями, морем мы плыли,
Плач заглушая и стон…
Ныне ж пред взорами – ты ли, о, ты ли,
Светлый Сион?!
Духом упали мы, телом устали…
Вдруг нам замреял, как сон,
В глуби гористых синеющих далей —
Светлый Сион!
Как жемчужина из раковин темных,
Словно из чаши лимон,
Он засиял для больных и бездомных —
Светлый Сион!
Нет, не напрасно брели мы и плыли,
Братья и сестры! Вот – он,
Град Иисуса, голубок и лилий,
Светлый Сион!..
МИРИАМ нерешительно присоединяется к ним. ВЕВЕЯ издали следит за нею.
И эта разве с нами?
Яне знаю…
Впервые вижу я ее сама.
Она бледнее лилий!
То – больная!
Юродива о Боге иль нема…
Как спутаны ее златые косы!
И как разметан дорогой наряд!
Судя по этой ткани двухполосой, —
Египтянка.
Подайтесь же назад!
Пусть эта женщина войдет сначала!
Все расступаются и пропускают МИРИАМ вперед.
Она, как крин твой, Боже, хороша!
МИРИАМ всходит по ступеням храма и внезапно останавливается.
Но что это? Она затрепетала!
Остановилась!
И стоит, дрожа…
ЯВЛЕНИЕ 8-Е
У дверей храма появляется ПРЕКРАСНЫЙ ПАЛОМНИК, теперь в блистающих доспехах и с мечом в руке. Никому, кроме МИРИАМ, которая глядит на него с восторгом и ужасом, он незрим и неслышим. Как всегда при его появлениях, слышится отдаленная музыка.
Тщетно, женщина, вступила
На белеющую паперть ты, —
Для тебя те двери заперты —
Не ключами – высшей силой!
Я, небесных воинств Ратник,
Душу, чуждую раскаянья,
В место трепета и чаянья
Не впускаю, как привратник.
О, таинственный Посланец!
Сам увлек меня в путину ты…
Отчего же я отринута,
Я – одна из этих странниц?
Вспомни, вспомни, как жила ты
Раньше, чем пришла ладья моя:
Тело, сердце, душу самую
За два яблока граната,
За глоточек из фиала,
За пустые драгоценности,
За минуты легкой лености
Ты бесстыдно продавала!
Я любила жизнь! И с нею
Блеск сапфиров, цвет фиалковый…
Пропусти же, не отталкивай!
Есть еще меня грешнее!
(Бросается к дверям церкви)
Юноша подымает меч, и МИРИАМ застывает на месте.
С кем говорит она? Не понимаю…
Там никого не вижу я!
И я!
А ты сказала, что она немая…
Нет, грешная!
На ней – эпитимья!
Вот почему она войти не может.
Кто вы, что для суда над ней сошлись?
Век этой женщины еще не прожит!
Помолимся о ней… И ты молись!
Обе склоняются в молитве.
Как впущу тебя? Во храме
Будешь близ Святого Гроба ты —
Места сладких слез и шепота,
Ты, горящая страстями!
О, мой Спутник незабвенный!
Дал ты лотосы мне синие…
Чем же хуже стала ныне я,
Что забыта столь мгновенно?
Вспомни, что ты совершила
Прежде, чем покинул гавань я,
И во дни, и после плаванья:
Ты чуть жизни не лишила
Человека… И его же,
В преступленьях мира вашего
И в сомнениях погрязшего,
Приняла потом на ложе!
Я любила страсть! И с нею
Взор в тумане, губы в пламени…
Не гони! Пусти туда меня!
Кто не любит, тот грешнее.
(Снова пытается войти, – и вновь
отступает от поднятого меча)
В толпе волнение.
Она пыталася войти уж дважды!
И всё в притворе, несмотря на то…
Стремится, словно лань, объята жаждой!
Но кто-то ей мешает!
Кто же?
Кто?
Напев я слышу еле уловимый…
Такой у ангела могла быть речь!
Я вижу белый луч… Как херувима
Слепительно блестящий, острый меч!
Как тебе открою дверь я? —
Встанешь около престола ты —
Места тайн и чаш из золота,
Ты, живущая в неверьи!
О, единственный мой Милый!
Встреча мне с тобой обещана…
Пусть я всеми обесчещена, —
Пред тобой я не грешила!
Лжешь! Припомни всё, что было:
Шла ты в странствие Господне ли?
Ты скорей, чем парус подняли, —
И меня в соблазн клонила…
Вспомни, как при трелях флейты
Искушала взор мой пляскою,
Как потом смущала ласкою
В круге месячных лучей ты!
Я любила… И тебя лишь,
О неведомый по имени!
Пропусти же! пропусти меня! —
Ты грехи мои умалишь…
(В третий раз стремится к вратам —
и снова путь ей преграждает меч)
Вот грешница великая!
Блудница!
Отвергнутая трижды уж Христом!
И нам бы от нее не оскверниться…
Войдемте в храм!
Идем скорей!
Идем!
Все проходят в храм, сторонясь МИРИАМ, глядя на нее с ужасом и отвращением.
Что ж мне делать?
Удалиться.
Встречу ль я тебя когда-нибудь?
Никогда.
Всю жизнь в тумане быть…
Боже! Боже!
Иль молиться.
Я ни разу не молилась…
Но паду пред Чистой Девою, —
Может быть, и не прогневаю,
И Она мне явит милость…
(Падает на колени пред иконой, сокрытой в нише)
О, Мария! О, роза небес ароматная!
Я – дурная, безумная, злая, развратная, —
Нет и не было женщины в мире грешней!
Я – душой прокаженная, мумия заживо…
Но прости и взгляни, и глаза мне увлаживай
Той слезой покаянной, что мирры светлей!
Твой Крылатый Служитель, мной ныне угаданный,
В царство алых лампад и лазурного ладана
Справедливо мне путь заграждает… Но Ты,
Ты, благая, рукой своей лилейноперстою
Отвори мне ту дверь, для других уж отверстую,
Ибо есть ли предел для твоей доброты?!
Мириам, войди! Моленье
Госпожой моей услышано:
Улыбнулась в глуби ниш она…
О, восторг! Сиянье! Пенье!
Юноша исчезает.
Она вошла! Она вошла, слепая!
Исчез грозящий ей незримый дух…
СЛЕПАЯ
Мне ль говоришь ты это? Я ль не знаю? —
Вновь свет в очах моих теперь потух…
ЯВЛЕНИЕ 9-Е
Из гостиницы выходят ГОРГИЙ и ЮЛИЯ. Он, видимо, обеспокоен.
Где госпожа твоя? Ее и здесь нет.
Не знаю, господин… Я… я спала.
Да не тревожься! Право, – не исчезнет…
Но как ее оставить ты могла
На площади, одну, в ее болезни?
Я думала, – полезней воздух ей.
Безумье! Ведь она тут всех прелестней!
И лишь вчера Фарес, богач – еврей,
Был так пленен ее красою рыжей!
Уж не свела ли ты ее к нему?
Пройдоха! Сводница! Ну, говори же!
Чтоб я?.. Да никогда! Да ни к кому!
Клянусь Гатор, Танит, Иштар, Кибеллой…
Оставь! Не перечислить всех богинь!
(Отходит, про себя)
Мне снилось только что, что лебедь белый
Унесся с Мириам высоко, в синь…
Я взмыл за ним, став, как и он, крылатым,
Настиг, но сталь кинжала моего
Сломалась тотчас же, скользнув по латам,
Блистающим под перьями его!
Она смеялась, волосы развея,
А лебедь пел, – и оба скрылись вдруг…
(Мрачно задумывается.)
Спроси-ка лучше, господин, Вевею!
Всё это дело не ее ли рук?
Эй ты, блаженная! Тебе известно,
Куда и с кем ушла твоя сестра?
Она восхичена… в простор небесный…
Крылатым… под броней из серебра!..
Мой сон?..
(Ей.)
Послушай, ты! Ответь серьезно!
Иначе правду силой вырву я!
Какой сердитый… Но уж поздно! поздно!
Она, искатель правды, не твоя.
Бродяга! сумасшедшая! колдунья!
Ты жизнью за нее заплатишь мне!
Как тот, кого в минувшем полнолунье
Похоронил ты в нильской глубине?
ГОРГИЙ, пораженный, отпускает ее руку. Слышится шум многих взволно —
ванных голосов, – и из храма выходят паломники.
Вы слышали?
Вы слышали?
Вот чудо!
Что, что случилось?
О, скажите нам,
Вы, только что пришедшие оттуда!
Бог некую, чье имя Мириам,
Простил!
Простил гетеру из Египта!
Простил блудницу!
Вот как было то:
Она, клонясь, как в бурю эвкалипты,
Вошла во храм. Из нас же всех никто
Вблизи нее не встал в негодованье…
В углу, одна, она простерлась ниц,
В беззвучном содрогаяся рыданье…
Фонтаном слезы брызгали с ресниц
На белый мрамор и порфир пурпурный!
О, сколько было этих слез! Для них
Поистине бы не хватило урны!
И вдруг над нами, в сводах расписных,
Раздался голос, мощный и приятный,
Как горный ветр, как вешняя волна…
И трижды произнес для всех нас внятно:
«Ты, Мириам, блудница, прощена!»
Велик Господь!
О Мириам здесь кто-то
Упомянул!
О ней и этот сброд?!
Клянусь я птичьей головою Тота,
Тебе послышалось!
Она идет!
ЯВЛЕНИЕ 10-Е
Из церкви выходит МИРИАМ. Глаза ее необычайно просветлены, всё преображено духовной радостью.
О милости молю тебя смиренно:
Дай мне одежду чистую твою
Взамен моей запятнанной, хоть ценной!
СЛЕПАЯ меняется с ней покрывалом.
Мой обруч тяжкий я тебе даю…
(Отдает его одной женщине. Второй женщине)
Освободи меня от тяжких фибул!
(Третьей.)
Ты – от кефье… Я в нем едва дышу!
Благодарю. Теперь же, кто б он ни был,
У каждого прощенья я прошу!
Коль Бог простил, как мы бы не простили?
Мы пред тобой грешны!
Прости нас ты!
О, Мириам! Да это ты ли? ты ли?
В лохмотьях, среди этой бедноты.
Да, это – я. И уж другой отныне
Не буду, Горгий… Но прощай! Иду
Далеко я… туда… к родной пустыне…
Иль вы не видите? Она – в бреду!
Она больна, безумна! Что ж вы встали?
Вяжите! Иль я сам свяжу ее!
(Хочет схватить МИРИАМ)
Прочь! Не коснись и до ее сандалий…
В этот миг от храма навстречу МИРИАМ идет ПРЕКРАСНЫЙ ПАЛОМНИК. В руке его теперь не меч, но лилия, прямая и слепительно-сияющая, как <факел>[14]. Повелительным, как бы разящим движением простирая ее к ГОРГИЮ, Он, видимый лишь ему, отстраняет того.
Ты?!. Ты с ней?!.
(Повергается на землю)
О, ничтожество мое…
Я слышу шелест крыльев… запах кринов…
Прости же, мир людей! Навек прости…
Так жажду я, в песках пустынных сгинув,
Возлюбленного Вечного найти!
(Видит ПАЛОМНИКА, в великой радости бросается к нему и идет вослед)
Она еще прекрасней в клочьях рубищ!
Светлей, чем день!
Стройнее, чем сосуд!
Как взор ее таинственен…
И любящ…
А стопы, как по воздуху плывут!
МИРИАМ и ПАЛОМНИК удаляются.
О, люди… Как легко вам ошибиться!
Я ж об египтянке скажу вам той:
Она в наш век прославилась блудницей,
В грядущих же прославится – святой!