драма из эпохи русского романтизма
От Востока звезда сия воссияет.
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:
СОФИЯ ЛЬВОВНА графиня ВЬЕЛЬГОРСКАЯ, вдова 31 года.
LISE – ее падчерица, девица 20 лет.
МИЛУША – ее дочь 14 лет.
ВАРВАРА ФЕДОРОВНА; княжна ХОВАНСКАЯ, 70 лет; ДАРЬЯ ФЕДОРОВНА, урожденная ХОВАНСКАЯ, 68 лет – ее тетки.
МАРИЯ ФЕДОРОВНА, княжна ХОВАНСКАЯ, 65 лет.
АРСЕНИИ АЛЕКСАНДРОВИЧ ЗВЯГИНЦЕВ, гвардейский офицер, 27 лет.
Князь ПЕТР ИГНАТЬЕВИЧ МОРОКОВ – сосед графини, вельможа около 60 лет.
ВАСИЛИИ ПАВЛОВИЧ РИТТЕР, друг графини, ученый 26 лет.
АЛЕКСАНДР ИВАНОВИЧ ГЕРЦЕН.
АЛЕКСЕЙ СТЕПАНОВИЧ ХОМЯКОВ.
СТРАННИЧЕК.
НАУМОВНА – няня, старуха.
НАСТЯ – горничная, девушка.
НАЗАР – молодой парень, дворовый.
Дамы и кавалеры, девушки и парни.
Действие происходит в начале сороковых годов прошлого века, 1-е, 2-е и 4-е в подмосковном <имении> графини – Усладном, 3-е – в Москве.
ДЕЙСТВИЕ 1
Фасад великолепного, но несколько обветшалого дома бледно-желтой окраски с матово-белыми колоннами и рельефами, в стиле, характерном для эпохи Александра I. Терраса, просторная и помпезная, с цветами в каменных урнах, двумя пологими полукругами спускается в сад, тщательно распланированный, хотя тоже слегка запущенный. Перед ней – сонно-зеленый овальный водоем. Совсем у рампы, направо и налево, в полной симметрии – две ниши, выстриженные в кустах, одна пурпуровых, другая чайных роз. В них столь же симметричные статуи купидонов, целящегося и спящего, и две одинаковые массивные скамьи потусклого уже мрамора. За домом сизо туманятся луга с серебрящимся зигзагом Москвы-реки и темно клубится только что пролившаяся грозовая туча. Идет дождь, но уже золотящийся от солнца, погромыхивает гром, но уже удаляющийся… Июль, послеполуденный час.
ЯВЛЕНИЕ 1
Стеклянные двери дома распахиваются, – и на террасу стремительно выбегает МИЛУША, девочка-подросток, живая и грациозная, как козленок, на длинных точеных ножках и с круглым чисто-русским лицом, обрамленным каштановыми кудрями, завитыми тугими трубками по тогдашней моде.
Дождик, дождик, перестань!
Я поеду в Иордань
Богу молиться,
Христу поклониться…
Я у Бога сирота
Отворяла ворота
Ключиком-замочком,
Аленьким платочком!
ЯВЛЕНИЕ 2
Следом за ней, из дома, ковыляя, бежит НАУМОВНА.
Ай, барышня! Куда вы? Дождик прыщет!
Чуть… Маленький… Как золотая пыль!
Вас тетеньки по горницам всем ищут…
ЯВЛЕНИЕ 3
В двух окнах и стеклянной двери появляются три старушечьи головы.
Людмила!
Милли!..
Ах, mon Dieu![15] Ludmille!
Вон кличут вас. Извольте подчиниться!
Нет, не изволю!
Ишь, ведь как смела!
Иди-ка, вольница!
Марш, баловница!
Viens, mon enfant![16]
Mes tantes![17] Гроза прошла.
Удар грома. Старухи в страхе захлопывают окна и скрываются.
Какое!.. Свят, свят, свят!.. Оборони нас,
Владычица… Грозен пророк Илья!
(Берет Милушу за руку)
Идемте-с.
Ты иди, а я не двинусь.
Всех – и пророка – не боюся я!
(Снова запевает серебристым своим голоском)
Дождик, дождик, перестань!
Мокры розы и герань…
Маменька едет,
Ею сердце бредит…
Я, Милуша молода,
Отворю ей ворота
Ключиком-колечком,
Ласковым словечком!
Яркие лучи солнца брызнули и облистали всё кругом. Дождь прекратился совершенно.
(Хлопая в ладоши.)
Вот он и перестал!
Дождь попослушней
Моей графинюшки!..
Ну, не ворчи!
Гляди-ка… Туча там уж… За конюшней!
Над нами ж – синизна… Вокруг —
(запрокидывает головку)
лучи!
На каждом цветике, муравке, мошке…
Не мило ли? Не славно ль?
Хорошо…
Что говорить… Да не промокли б ножки!
И так нам с вами попадет ужо
От старых-то княжон, особь Варвары.
Ах, эти тетушки! Всего, как есть,
Они боятся: снов, грозы, пожара…
И бланманже не смей холодным съесть,
И книжечки, коль сочинитель русский,
Взять не моги!.. Поедем в церковь мы, —
Они тревожатся при каждом спуске,
Свечи зажженной трусят, трусят тьмы…
И-и, Милушка… Вот проживешь с век ихний,
Сама, небось, затрусишь… Жизнь люта!
Нет, вздор!.. По их: не побледней, не вспыхни!
Живи как мертвенькая… Скучнота!
(С глубоким волнением)
И нынче вот… Ведь день такой счастливый…
Ведь приезжает маменька… Они ж…
Пусть – дождь… Но день какой!
Да, особливый.
Всё сердце рвется! Как тут усидишь,
Наумовна?.. Пусть сами дремлют в креслах
И под перины прячутся свои, —
Я ж ввстречу маменьке и в бурю!
ЯВЛЕНИЕ 4
Окна и дверь снова открываются, – и появляются старые княжны.
Неслух!
Enfant terrible![18]
Дочь истая Софи.
(Громко.)
Идешь ли ты?
Вы лучше сами выдьте!
Вон – радуга!.. Да целых две, mes tantes!
Такие… Не бывает красовитей!
И капли на ветвях, что бриллиант!
Уж я ль не видывала всяких радуг
За семьдесят-то лет?
(Однако выходит не террасу)
За ней следуют две других. ВАРВАРА ФЕДОРОВНА – очень высокая старуха, почти грузная, с нарумяненным и оттого мертвенным лицом и гордо запрокинутой серебряной головой. ДАРЬЯ ФЕДОРОВНА – столь же полная, но низкая, с подвижным и сморщенным, как печеное яблоко, личиком, с еще черными прядями в сединах. МАРИЯ ФЕДОРОВНА – наоборот, столь же высокая, но сухая, с прозрачно-восковым, обострившимся, как у покойницы, ликом. На первой – чепец с фиолетовыми, на второй – с оранжевыми, на третьей – с голубыми лентами. МИЛУША идет к ним, НАУМОВНА уходит в дом.
Да, точно, тут
Приятен воздух.
Аромат пресладок.
От лип… То – липы, tante Marie, цветут.
Охрип? Кто? Ты, Ludmille? От этих радуг
Коклюш, сударыня, ты схватишь!
Грипп!
Да я не то…
Одну из лихорадок!
Я говорю, что запах тот от лип!
А-а…
Все три старухи садятся на террасе. МИЛУША устраивается тут же на ступеньке.
Кто там? Настя! Евстигнеич! Кузька!
ЯВЛЕНИЕ 5
Вбегает НАСТЯ.
Mabroderie![19]
Мне чтой-то невдомек…
Вот наш народ! Он грамоте французской
Век не навыкнет… А кажись бы, мог,
Служа нам…
(Насте.)
Вышиванье!
Карты!
Книгу!
НАСТЯ убегает и мигом приносит требуемое. Княжны склоняются, одна – работая, другая – гадая, третья – читая. Миг молчания.
Ну, что, сестра, пророчат карты нам?
Ох, сестринька… Тристессы, фальшь, интригу
И смерть одной из родственных нам дам.
Мне то ж, mes soeurs,[20] вещает глас духовный!
Да льзя ли ждать, чтоб нонешний приезд
Нам радость нес?.. Графиня Софья Львовна
Уж в тех годах, что члась среди невест,
Была – disons entre nous[21] – столь непутевой,
Столь ветреной,
Esprit si mal tourné,[22]
Что ко всему должны мы быть готовы.
Снова миг молчания.
Mais là, en France,[23] слыхать случалось мне,
Она блестит!
В краю Буонапарта?
В гнезде-то якобинском?.. То не в честь!
Нет, худу быть!
Да, да! Не лгут нам карты.
Быть худу!
Худу быть…
Tante Barbe![24]
Ты здесь?!
Вы молвили, что… что maman… такая…
Ну, непутевая! Mais qu’est-ce que çа?[25]
Мала, чтоб знать!
Нет, вовсе не мала я.
Tiens![26] У тебя развились волоса.
(Оправляет Милушины локоны)
Воланы смялись… Вот что значит сырость!
И la manière gamine![27]
И твой каприз!
Брала бы с Lise пример!
Скорей бы вырость!
Стать всех, всех больше!..
(Спускается в сад и исчезает.)
Кстати, где же Lise?
В портретной, с женихом.
Наедине с ним?
Chère![28] Lise – благоразумница.
Уж подлинно. Марьяж наладить труд.
Не помешало б Софьино прибытье…
Ох, не к добру оно!
Ох, не к добру…
ЯВЛЕНИЕ 6
На террасу выходят LISE и ЗВЯГИНЦЕВ. LISE – девица с воздушнейшим станом и правильным цветущим личиком. Ее обильные пепельные юсы мягко колышутся на подбирающей их шелковой сетке. АРСЕНИЙ ЗВЯГИНЦЕВ – офицер в белом мундире кирасира, имеет наружность примечательную: лицо его, тонкое, белое, с нежной, легко окрашивающейся кожей, бритое, но с русым пушком маленьких бак у щек, дышит типично-славянской ласковой мечтательностью. Взгляд же выпуклых серо-стальных глаз тверд и дерзостен необычайно. Он роста очень высокого, но несколько сутул, отчего, впрочем, фигура его не кажется менее изящной. Движения его как бы нарочито замедленные, почти вялые, но в них чувствуется затаенная порывистость и с трудом сдерживаемая большая сила. За исключением тех мгновений, когда он волнуется (что, однако, случается часто), он выглядит моложе своих лет.
Безумно и способен лишь любить я, —
И уж добьюсь блаженства иль умру!
Неужто?
(Теткам, ласкаясь.)
Тетечки! День стал погожий…
Я для maman пошла б собрать букет…
Но, ежели вам неугодно…
Что же,
Ступай!
LISE идет в сад, АРСЕНИЙ хочет следовать за ней.
И ты уж, государь мой, вслед?
И я, княжна.
В угоду конвенансам,
Коль так, сестру возьмешь ты!
Милли!
Я.
Что? Вновь быть вашей ширмой, аппарансом?
Ох, Матерь Божия! Пророк Илья!
АРСЕНИЙ смеется.
Что ты ворчишь?
Так… Причитанье няни.
(Сестре.)
Дай мне корзину… Я нарежу роз.
(Указывает на одну розовую беседку)
А вы вот здесь
(указывает на другую)
немейте средь лобзаний!
LISE краснеет, АРСЕНИЙ смеется.
Смешная – вы…
Не девка, – купорос!
Тож нянино словечко!
(Встает на скамью и срезает розы)
LISE и АРСЕНИЙ садятся на противоположной.
Вы видали
Что-либо лучше тех вон нив и рощ? —
Тех плавных, волглых, милых наших далей,
Что радуги цветят и искрит дождь?
Какой в них размах, благодать, могучесть!
Вы любите Россию, Lise?
О, да!
И всё ж нельзя глядеть на них, не мучась, —
Столь их краса никем не понята!
Не правда ль, Lise?
О, да!
Ах, Lise! Скажу ли
Вам самую священную мечту?..
Когда мы женимся, как матка в улей,
Я в мир крестьян моих, гордясь, войду.
Он будет наново обильным, вольным
И самобытным, набожным, как встарь,
А я – простым и мудрым, богомольным…
Их царь во ржах… Из сказки добрый царь!
Вон там под листьями белеют… Срежь их!
Довольно уж! И так в цветах тону.
Нет! Те – с припека… Вялы… Надо свежих.
Меня вы, Lise, не слушаете!
Ну?
Но вам так чуждо, может быть, и скушно…
Mais pas du tout![30]
Да, да… И я дивлюсь,
Что можно быть столь юной и бездушной
К тому, что свято… Что зовется – Русь!
Не грех ли Вам?
Ваш вид неузнаваем!
Я – в ажитации. Не утаю.
Сегодня ведь maman мы ожидаем!
Вы любите так мачеху свою?
Я?.. Обожаю! Это – ангел!.. Это…
Умна! Мила!.. Да неужли же вы
Не видели хотя б ее портрета?
Его ж во всем нет доме.
Вы правы…
Mes tantes не любят Софьи Львовны…
(Громко.)
Милли!
О, Господи!.. Да будь я влюблена,
Меня б и калачом не заманили
На людях быть!
(Подходит.)
Зачем я вам нужна?
Дай медальон свой!
Та медлит.
Ну? С миниатюрой
Maman!
Ты хочешь показать?
LISE кивает головой.
Ему?
(Указывает на Арсения.)
Как вы ревнивы!
Я была бы дурой,
Открыв, что дорого, Бог весть кому!
(Подает ему медальон.)
Он смотрит долго, молча. Затем возвращает девочке, та снова убегает.
Не правда ли? Пленительна, как Венус.
Улыбка, взгляд…
Да, очень хороша.
Но есть в чертах какая-то надменность.
Мне ж в лицах женских нравится душа,
Чело без дум и взор, что так невинен…
ЯВЛЕНИЕ 7
Из аллеи, начинающейся у их скамьи, внезапно выходит графиня ВЬЕЛЬГОРСКАЯ. У нее тот обворожительный тип, который столь был излюблен художником Брюлловым. Проницательнейший взгляд широких темных глаз, обаятельнейшая улыбка румяных уст. Одета она по-мужски. Коричневый бархат костюма с небрежно выпущенным белоснежным воротом сорочки четко рисует ее стройный стан. Серая, свободно изогнутая шляпа надвинута на черные, блистательные кудри. С нежной шеи ее, струясь по шелковому жилету цвета «vieux rose»[31], спускается золотая цепочка лорнета. В общем, у нее вид мальчика из парижской богемы. Лукаво улыбаясь, останавливается она пред скамьей и кланяется с неподражаемой грацией.
В продолжение последующей сцены МИЛУША приближается сзади и не сводит с нее глаз.
Осмелюсь Вас спросить, mademoiselle,
Не приезжал еще дормез графинин?
Не знаю… Нет… Нет, не бывал досель.
А не имею ли высокой чести
Я с падчерицей говорит ее?
LISE кивает утвердительно.
Она цветет, как и должно невесте, —
И ей всё восхищение мое!
(Снова кланяется)
А как княжны Marie, Варвара, Дарья?
Цветет… не лик, так хоть чепцов их бант?
А сами кто вы, сударь?
Секретарь я
Ее сиятельства, и музыкант,
И парикмахер… Не слуга, а чудо!
Читаю ей до хрипоты Мюссэ,
Играю ей Шопеновы прелюды
До ломоты в руках… Но на косе
Зато уж вымещаю гнев свой правый:
Кручу и жгу, тяну и вверх и вниз…
Мне странен этот Фигаро кудрявый.
И мне…
Да это – мама, мама, Lise!
Милуша! Детка! Ты меня узнала?!
И это после стольких лет!..
Семи.
Но вы не изменилися нимало,
Maman!
Mon Dieu!
Иди же, обними!
И, Лизанька, и ты…
Они все трое обнимаются и целуются без конца.
Вот снова вместе.
Ах, маменька…
Зачем же плакать, друг?
Да у нее глаза на мокром месте!
Гляжу… un gentilhomme…[32] И вот… и вдруг…
Досадно, что ль? Напротив, дивно!
Урра!.. Приехала maman, mes tantes!
М-r Звягинцев.
Тот сухо кланяется.
А-а, наш Бова-царевич!
АРСЕНИЙ бледнеет от негодования и смотрит на нее в упор дерзкими своими очами.
(Мягко)
О вас я знала уж в чужих краях.
Мне много говорил о Вас Станкевич
Покойный…
Как? Он умер?
Да, на днях,
На Комском озере.
То для России —
Утрата горькая…
Яснейший ум!
И не в французских шорах, как иные.
СОФЬЯ ЛЬВОВНА отвечает ему столь же вызывающим взглядом и, тряхнув кудрями, идет к террасе.
(Запальчиво.)
Mais c’est une folle![34] Манеры… И костюм…
И тон мне нестерпимого всезнайства!
Вот ближе с ней сойдетесь…
Никогда!
LISE хочет идти.
Куда же Вы?
Мне надо по хозяйству.
(Уходит в дом, минуя террасу)
Ломака!.. Но какая красота!
(Взволнованный, удаляется по аллее направо)
Ну, где ж Sophie?
Bonjour, tante Barbe,[35] tante Додди,
Tante Мэри!
Кто пижон сей?
Я – сама.
Картина немого изумления.
Ах, Бог ты мой… Да по какой же моде
Одета ты?
(Тихо Милуше)
Уж не сошла ль с ума?
Скорей вы сами!..
А и в самом деле
Ты – наша Софьюшка.
Notre nièce?[36] Ах… ах…
Да разве ноне масляна неделя,
Чтобы ходить, сударыня, в штанах?
Ну, в этом ваши ж русские дороги
Повинны… Oui!..[37] Не гневайтесь, tante Barbe!
Мы вымокли по пояс… Платье, ноги…
И я, и спутник мой. Один лишь скарб,
Что был привязан на верху кареты,
Остался сух!
Как так?
Какой пассаж!
Passage a la Russie!..[38] Речушка эта,
Что – знаете? – парк огибает наш,
От выпавшего поднялася ливня.
Нет моста… Вброд… Вода сквозь дверцы к нам…
До икр, колен… И, что всего наивней,
Мы дальше, глубже!.. Браво лошадям, —
До брега вывезли. Тут у калины,
Любуясь на российский горизонт,
Сняла парижские я кринолины
И… всё dessous[39] с отделкой лильских блонд, —
И, бледная, невольная наяда,
Схватила, вскрыв дорожный свой сундук,
То, что попалось… Тут не до наряда!
А спутник твой?
А кучер?
А гайдук?
О, все они, заботясь о дормезе,
Увязшем в грязь, не подымали глаз…
Я ж, об удобствах европейских грезя,
Пошла пешком, но храбро, как Жиль Блаз.
Признаться, с ванны сей, что и простимо,
Мой пыл отечественный поостыл…
Да, славно принял край меня родимый —
Смыл иноземщину! Вновь окрестил!
Ведь экое в ней вольнодумство!
В маме?
C’est du Voltaire?[40]
Voltaire?.. Старо, matante.
Теперь владеют нашими умами
Шатобриан, Бальзак, madame Жорж Занд.
Madame?.. Не слыхивала. Это что же?
И женщины почли уж сочинять?
Пренарочитая, должно быть, рожа,
Коль не нашлось людей, чтоб замуж взять!
Она замужняя, ma tante.
Не вышли ж
И вы ведь замуж! Значит, рожа – вы?
Та только беспомощно всплеснула руками.
Да что ж ты, мать моя, ее не вышлешь?
Твоя ли речь для детской головы?
Пойди, Милуша.
Та уходит в дом.
Кстати вот о браке…
Ты от него не прочь была б, Sophie?
Исаия ликуй? Как? Снова? Паки?..
(Серьезнее.)
Но я не мыслю брака без любви.
Во мне ж чувствительность охолодела,
А вольность пуще стала дорога!
Да не в любви, а в партии тут дело.
Представь: вельможа, ленты…
И рога?
То был бы от меня презент особый.
Да мыслимо ль о сей особе, chère,
Так говорить?!
Высокая особа?
Еще бы! Титул, связи, камергер…
Три вотчины! А душ-то… Тысяч двадцать!
Вот и довольно без моей души
Над кем насильничать и издеваться!
Ты этак при других-то не скажи.
У нас, сударыня, не заграница!
А вот тебе совет мой, люб, не люб:
В твоих летах пора остепениться.
В бостон играть и слуг таскать за чуб?
Уж «monde»[41] фраппирован… Один из франтов
При мне тебя срамил, что ты-де там
Вращаешься средь наших эмигрантов
Да средь писак лишь!
Разве это срам?
Ты одобряешь эфти… баррикады,
А знай, что поведенья твоего
Сам Двор не одобряет!
И не надо.
Мне ж, бывшей фрейлине, то каково?
До всякого Ильи, Фомы, Прокофья
Тебе печаль, а теток, дочь не жаль?
Ах, согласись, Sophie…
Подумай, Софья.
А у кого есть до меня печаль?
ЯВЛЕНИЕ 8
Входит НАСТЯ.
Куда прикажете вносить поклажу?
Ковчег-то Ноев, то бишь наш, – уж здесь!
Пойду скорей – свой туалет налажу.
И вы, mes tantes… Для вас там кой-что есть.
Для Вас – une tabatière.[42] Играет что-то…
(ДАРЬЕ ФЕДОРОВНЕ)
Вам севр.
(МАРИИ ФЕДОРОВНЕ)
Вам – кружева.
(Уходит в дом)
Ведь не глупа,
Добра, а сгибнет – тьфу! – от санкюлота.
Иль от кого еще!
Да, ей судьба.
Медленно, одна за другой проследовали в дом.
ЯВЛЕНИЕ 9
Из аллеи направо появляется ЗВЯГИНЦЕВ, из аллеи налево – РИТТЕР. У него – умное, угловатое лицо, обросшее рыжеватой бородкой. На глазах – очки. Одет хорошо, но небрежно. Выглядит значительно старше своих лет.
Ба, Риттер!
Звягинцев!.. Вот, братец, встреча!
Обнимаются.
Но как ты здесь?
Графиня привезла.
Я чуть не месяц, свой хребет калеча,
Тащился с ней до этого села.
(Оглядываясь.)
Усладным названо-с? Ну, я б Неладным
Его назвал.
Помилуй! Что же так?
Грязища, бедность… Нет-с, не до услад нам
В отчизне нашей!
АРСЕНИЙ враждебно молчит.
Да, ведь ты – мой враг.
Идейный, правда… В университете ж
Дружили, помню.
Не забыл и я.
Да, вот не ведаешь, кем друга встретишь!
Военная взманила колея?
Я – кирасир. Но выхожу в отставку.
Вот хорошо бы, брат! Не выношу
Я кивера, равно как камилавку…
А я досель к науке прилежу, —
Жил в Гейдельберге, Веймаре, Париже…
Там встретился с Вьельгорской и…
(Запинается.)
И что?
Стал ей любовником?
Я? Тощий? рыжий?
Да суть не в том.
(Помолчав.)
Им не бывал никто.
Графиня ж – феминистка, жорж-зандистка…
Сен-симонистка даже и… как снег!
Как щит сребристый месячного диска!
Ты заражен, знать, Шиллером навек!
Ей страсти чужды.
Холодна?
Едва ли.
Учена? Вроде синего чулка
Иль как?.. семинариста в желтой шали?
Умна, остра, при этом глубока…
И пишет хорошо, не как все бабы,
Под именем «Madame de la Montagne»[43].
С ее красою лучше быть могла бы
Она – «madame d’Amour»![44]
Ах, перестань!
Но вечер уж становится прохладным…
Да-с, тут не Ницца. Марш, дружище, в дом!
Уходят.
ЯВЛЕНИЕ 10
Спустя мгновение на террасу выбегают МИЛУША, LISE и СОФЬЯ ЛЬВОВНА, теперь уже в широчайшем шелестящем платье резедового цвета, с нежно-пестреющей индийскою шалью на плечах.
Ужли же снова я в моем Усладном?
Вот странно… Как мне запах сей знаком!
Левкоями, туманами…
(Старается вспомнить)
Еще чем?
Да сеном же!
Конечно!..
Все три смеются и спускаются в сад.
Что за тишь!
(Прислушиваясь.)
Лишь косы отбивают… Мы хохочем…
Да птичка чуть посвистывает…
Стриж.
(Деловито.)
Высоко вьется… Значит, будет вёдро.
Идут и садятся на скамью, образуя прелестную группу: СОФЬЯ ЛЬВОВНА – в середине, LISE – возле, МИЛУША – у ног.
Ну, Lise, теперь, дитя, откройся мне:
Глядишь в свое ты будущее бодро?
Как Вам сказать, maman?.. Нет, не вполне.
Арсений Александрыч…
Чудо! Прелесть!
Нет спору. Но мне кажется, что он…
(Смолкает, не решаясь договорить)
Вон тот амур, maman, стоит, нацелясь
В вас, в вас прямехонько!
СОФЬЯ ЛЬВОВНА бросает туда мимолетный взгляд.
Ну, что влюблен
В меня он не взаправду!
Почему же
Ты думаешь так горестно, mon ange[45]?
Он не рев-нив…
Какого ж лучше мужа?
LISE грустно поникает головкой, СОФЬЯ ЛЬВОВНА гладит нежно ее волосы.
К твоей косе пристанет флер-д’оранж…
Цвет blond cendré[46]!
Потом он так начитан…
Всё Гегель, Кант…
И ты их прочитай!
Однако вовсе немудрен на вид он!
А мыслей, мыслей… Даже через край!
Нет, он – прегениальный! расчудесный!
Пошли его сюда, ко мне, chérie,[47] —
Мы потолкуем.
LISE встает.
Да, романс прелестный
Я привезла… Его ты разбери.
Восторженный и нежный… à la Шуман!
Мы ныне все от Шумана в бреду.
Ах, как натуры понял сладкий шум он, —
Дубрав, ручьев…
И я, maman, пойду?
(Убегает с LISE, обнявшись)
СОФЬЯ ЛЬВОВНА одна тихо напевает что-то… Свет пламенной июльской зари трепещет в саду, здесь и там.
ЯВЛЕНИЕ 11
АРСЕНИЙ шагами как бы нарочито-замедленными спускается с террасы и приближается к ней. СОФЬЯ ЛЬВОВНА глубоко задумалась и не видит его несколько мгновений.
Явиться приказали мне?
Просила.
Хочу узнать вас. Да… И то не блажь.
Присядьте, побеседуем, мой милый!
Я, точно, чей-то милый, но не ваш.
Ого! Вы, видно, пресамолюбивы
И спорчивы… Сын истинный Руси!
А Вы, графиня, страх неторопливы!
Что вы желали б знать?
Ах, да… Merci.[48]
Вы мне напомнили. Так предложенье
Вы сделали одной из дочерей
Моих… Но Lise иль Милли? Я – в сомненье.
Елизавете Юрьевне.
Как? Ей?
Не вижу я, чему бы тут дивиться!
Милуша – милое дитя…
А та?
А-а! Гёте!
Немудрено!.. И этот стиль вам мил?
Но как же женитесь, и по охоте,
На полунемке вы, славянофил?
Как? Lise?
Ее же мать была фон-Лассен.
По мне неважно, кто как ни зовись, —
Но будет ли союз ваш с ней согласен,
Вот важно что, мой будущий beau-fls[50].
(Закуривает папиросу)
Я полагаю. Lise чужды вопросы
Эмансипации пейзан и дам…
Она цилиндром не прикроет косы
И пахитоски не прижмет к устам?
В себя ж саму изволите вы целить!
Да, Lise не будет уж… дурная мать!
Боляр начнет рожать и колыбелить
Да мурмолки супругу вышивать?
Отменный брак! Совсем по Домострою!
Не думаю, чтоб к Lise пристать он мог.
Увлечься б лучше Вам ее сестрою, —
Та – самобытна, точно что!..
(Сразу другим тоном с чудесной искренностью)
Мой Бог,
Зачем мы вздорим? Оба ведь Россию
Так любим! Только верим ли?
Я – да.
Взойдет не в наши годы, так в иные
Ее звезда, восточная звезда!
Лазурная, похожая на эту,
Что на груди у вас…
Вот эта брошь?
Ее всегда ношу я, как примету,
Что день мой будет ясен и хорош.
(Помолчав, с улыбкой)
Вы чувствуете? Стали мы чуть ближе,
Арсений Александрович…
Maman!
Иду!
(Встает и обернувшись.)
Не странно ль? И меня в Париже
Друзья ведь звали «l'étoile d’orient»[51]…
(Уходит.)
АРСЕНИЙ остается в задумчивости. Совсем стемнело, – и вот из дома полился тонкий свет люстр, хрустальный звук клавесин и мелодичнейший голос СОФЬИ ЛЬВОВНЫ. В саду появляется МИЛУША и слушает, затаив дыхание.
Как бег олени,
И ты, душа,
Своих стремлений
Не утишай!
Люби, душа,
И тай в печали, —
Как снег, свеча ли, —
Чувств не туша…
И пой, душа,
Как ключ в лилеях.
Что слезы? Лей их
И осушай!
А выпал жребий, —
И ты, душа,
Зефиром в небе
Лети, дыша…
Ах, что за голос! Как поток весенний!
Да вся необычайная она…
И… что скажу я вам, monsieur Арсений? —
Вот вам какая бы нужна жена!
(Убегает.)
АРСЕНИЙ закусывает губы, затем в приливе необузданной гневности схватывает свисающую над ним розовую ветку, рвет и ломает ее на мелкие части, как бы что-то на ней вымещая…
ДЕЙСТВИЕ 2
Отдаленный, запущенный угол у сладненского парка на высоком, обрывистом берегу реки Москвы. С одной стороны – ближе к реке – беседка-ротонда с тускло-золотящимся виноградным гроздом на куполе. С другой – в кустах одичавших мелких алых роз и смородины – замшенная статуя Вакха, юного, женоподобного… Возле – дерновая скамья. Широчайший, несколько пожолкший уж горизонт, залитый полуденным солнцем.
ЯВЛЕНИЕ 1
Гуляя, медленно идут СОФЬЯ ЛЬВОВНА и РИТТЕР. На ней – сиреневые кринолины, у шеи – косынка желтоватых кружев, в руках омбрелька из них же. Лик ее бледнее и сумрачнее, чем прежде. Молча садятся у статуи, молча же созерцают даль.
Salut! bois couronnés d’un reste de verdure!
Feuillages jaunissants sur les gazons épars!
Salut! derniers beaux jours! le deuil de la nature
Convient a la douleur, et plaît a mes regards…[52]
Что слышу я?.. Стишки из Ламартина?
Хандрите-с вы, мадам де-ля-Монтань…
Я знаю вас. Ведь лишь в минуты сплина
Вы сентиментам отдаете дань,
О, жесточайшая из львиц!
Оставьте,
Василий Павлович, ваш странный тон!
Как можно вот при этаком ландшафте
Болтать, как… как московский селадон?
Ага! Вот-вот. Ты сердишься, Юпитер, —
Так, значит, ты неправ!
Ну, да. Сержусь.
На что-с? Иль на кого-с?
Не знаю, Риттер…
Так на меня, должно, влияет Русь.
Махнем назад, в Париж? А?..
(Серьезно.)
Верно! Вам ли,
В которой уйма деятельных сил,
И киснуть, ныть, как прочие все мямли,
В стране, что царь Горох заворожил!
Я, что ни день здесь, то мрачней и старей…
Княжны, их приживалки, страхи их,
Оплакиванья прежних государей
И сетованья о всех нас, живых…
(Помолчав минутку)
Lise сватают шальному кирасиру
Мнят выдать и меня…
Вас?!. Ха-ха-ха…
«Иди-ка замуж, chère! Не фруассируй
Своим туманным прошлым жениха».
Чьего?
Да Лизина ж!.. Я – в роли жертвы.
Уж и жених! – Икон и сох маньяк.
И невзлюбили же друг друга смерть вы!
Какой-то бард старья! Крылатый рак!..
(Невесело смеется)
Нет, друг мой, хуже было бы, влюбись мы!
(Встает)
Однако мне пора в мой кабинет, —
(указывает на ротонду)
Таясь от всех, строчить статьи и письма…
Хотите? Там сигары есть, кларет…
А кто же тантушкин для вас избранник?
Да Мороков, сосед наш… Князь, богач…
Точь-в-точь раззолоченный тульский пряник,
Который – ели вы? – так черств, хоть плачь!
(Скрывается в беседке)
ЯВЛЕНИЕ 2
Из глуби парка выходят LISE и МИЛУША. В руках у первой – корзина с персиками.
Дай персичек!.. Ну? хоть один… Для пробы!
Ведь сказано – нельзя. То – для стола.
Когда нельзя, так это вкус особый…
Вон тот, с бочком, хоть!
Да бери!
Дала!
(Разочарованно.)
Ну, вот уже и кушать нет охоты…
(Помолчав, лукаво)
Ах, Лизанька, сдается мне теперь,
Что вашей свадьбы не бывать!
Как? Что ты?
Он слово дал!
А ты не больно верь!
Но отчего ж?
Да просто вы не к масти!
(Загадочно.)
А может, полюбил другую он…
Кого же?
Маменьку ль… Меня ли……Настю…
Почем я знаю? Вправду уж влюблен!
Ты – маленькая, Настя – крепостная,
А маменька… Всё контры промеж них!
Уж так всегда бывает, Lise! Я знаю…
Коль влюблены…
Какой он ей жених?
Не слишком знатен, не в чинах, корнет лишь…
А что я видела один разок…
Так говори! Что мучаешь? Что медлишь?
Maman тут обронила свой платок,
Малюсенький, как лепесток жасминов…
А он его схватил и спрятал здесь…
(Указывает на грудь)
Потом пошел в бильярдную и, вынув,
Стал целовать… Да столько раз… Не счесть!
O, c’est horreur!..[53] Ax, я умру, коль свадьба
Расстроится!..
Неужто?!. Lise, Лизок!
Я наврала про всё… Не плачь!
(Про себя.)
Ах, знать бы!
Про всё ли?
Всё…
И, и…
И про платок.
Зачем?
Чтоб доказать… Вот ты узнала,
Как то желанно, что не про тебя, —
И, верно, крепче любишь!
Я? Нимало!
Да замуж я пошла б и не любя.
Остаться в девах! Что сего зазорней?
Как вздумалось – и зарыдала я…
МИЛУША поражена.
Сюда идет толпа крестьян иль дворни…
Пойду. Не выношу я мужичья!
Нет, я останусь.
LISE уходит.
(Ей вслед тихо, угрожающе)
А-а, вот ты какая!
Так знай же: это правда… про платок!
ЯВЛЕНИЕ 3
Появляется группа дворовых женщин. Среди них 2–3 парня (между прочим – НАЗАР), НАСТЯ, НАУМОВНА. Они ведут с собой СТРАННИЧКА-лирника, древнего, маленького, сухонького, с темным, словно из дерева выточенным личиком и странно-молодыми на нем синими глазками. МИЛУША с любопытством глядит на него.
Устал, знать, дедушка?
Всю жисть шагая,
Прошел, чай, святорусску поперек…
Маленько притомился.
Отдохни-ка
Допрежь всего да кой-чем закуси.
Оголодал ведь?
Не… Орех, брусника
Да хлебец не избылись на Руси.
Вот – творожок… Вот студенец бычачий…
Нет, этого, красотка, не могу.
Забыла, дура? Нонче – середа, чай!
Да баре же…
А Бог с ними!
Кваску…
Капустки…
(Подает ему кринку и горшочек)
Вот спасибо.
(Крестится и ест)
Работали?
И то. Картофель рыли… Да пора
Уж полдничать.
Все располагаются на земле и также закусывают.
Что энто? Не гора ли?
Да, Воробьева, миленький, гора.
Привел Господь! Еще разок до смерти
Тебя увидеть, град святой Москва!
На, персик…
Ишь! И дедко при десерте.
Девушки тоже смеются. СОФЬЯ ЛЬВОВНА появляется у окна ротонды и смотрит, не замечаемая никем.
И непутевая ж ты голова!
Вот… хочешь? Персик!
Что ж! Давай, милуша!
Слышь! Имя, имя-то как угадал…
Чудесный плод! Не яблок и не груша.
Такие ж вот – точь-в-точь – и рай взращал!
Да кто ж проведал, что в раю небесном?
Не о небесном – речь, а о земном.
Послушайте! Здесь страшный интерес нам…
РИТТЕР показывается рядом с ней в окне.
Да… Целый диспут!
Верно, о святом?
Ну, а в земном раю бывал ты, што ли?
Я не бывал, другим же довелось.
Да, были, и едали, и в подоле
Плода того, что в изобилье рос,
Вспять принесли.
Всерьез они иль шутят?
Да я и понимаю их едва.
Коль есть, так где ж ён?
Рай? Что был аль будет?
Их, паренек, земных-то раев – два.
Что был, тот – на полдень, у речки Тигры.
То – велий сад за тыном золотым.
В ём кони с крыльями и сфинксы – тигры
С обличьем женским… Он пропал, как дым!
Грядущий же – близ нас… Вон на востоке!..
Под кумполом, пресветлый, аки храм,
И он стоит на Лыбеди-потоке,
Незрим покедова ничьим очам…
Врата в него с крестами из сапфирин,
А во дворе – ключи с живой водой,
И розаны летучие, и Сирин —
Пичуга-дева… Нет певучей той!
Вот, впрямь, географ и зоолог рая!
Ему бы раеведеннье писать!
Свят-человек!
Уж умница такая…
Да как, дедуся, мог ты столь спознать?
Н-да… Только я опять в сумленье, дедко:
Незрим очам, – ты ж словно бы видал?
А чрез виденья, малый! Хошь и редко,
А всё бывают…
Понял, зубоскал?
СТРАННИЧЕК берет лиру и начинает пробовать ее. Все смолкают.
ЯВЛЕНИЕ 4
Близ ротонды проходит АРСЕНИЙ.
Идите к нам! Здесь можно приобщиться
Народной мудрости.
Ищу я Lise.
Княжны сказали, что она – в теплице,
Но там уж нет…
Иди и насладись.
Вот сей Гомер, забредший к нам в усадьбу,
Прелюбопытный!
Я слыхал его.
(Однако остается, но, не входя в ротонду, садится на ее ступеньку.)
Про что ж, родимые, вам рассказать бы?
Аль про Антихристов приход?
Во, во!
Раздаются унывные, жутко гудящие звуки лиры; облако как раз наплывает на солнце, – и всё кругом темнеет.
А-и придут годы, годы лютые, —
Замутит народы злость и грусть,
Край на край пойдет с войной и смутою, —
И придет Антихрист-царь на Русь…
Свянет колос хлебный от пяты его,
От дыханья сдохнет млечный скот…
Будет тяжче власть его Батыевой, —
Всех он, змей крылатый, обовьет…
Ина соблазнит деленым золотом,
Ина волей вредною прельстит,
Ина покорит мечом аль голодом, —
И возьмут всех смерть, туга и стыд…
Сгаснут солнце, месяц, – токмо зарева
Будут Русь родную озарять…
Ан – поборет тут Небесный Царь его,
Среброкрылую наславши рать!..
(Смолкает и смотрит ввысь)
Женщины, слушавшие, поддакивающе кивая головами и охая, никнут в молчании.
Чудак! Каким-то золотом деленым
Да волей вредною стращает их.
Сколь непонятно то и далеко нам!
Жаль! Этот стих… С глубоким смыслом стих!
А близко время то?
Да, недалече.
О, Господи…
Ах, батюшки…
Вот страсть!
Уж объявился, слышь, его предтеча, —
Весь в красном… В брюхе жирен, как карась,
С лица ж, как ястребок… Тощой, недобрый!..
Одначе, милые, пора мне в путь.
(Поднимается.)
Ну, встреться мне он, – поломаю ребра!
Хвались! Чай, сноровишь улепетнуть.
Не слухайте ж его! Блюдитесь, братцы!
Всяк, кто ни есть… А пуще всех – она!
(Внезапно оборачивается и указывает на СОФЬЮ ЛЬВОВНУ)
Та столь же внезапно выходит из ротонды.
Ай, барыня!..
Чаво ж ее пужаться?
Жива душа!
(Повертывается, чтоб уйти.)
О воле, что вредна,
Ты сказывал… А есть, что и полезна?
Есть, ясынька, есть, звездочка… Да той
У нас, в нутре-то – целый кладезь, бездна!
(Уходит.)
Вас – слышали? – и он назвал звездой!
Дворовые уходят вслед за СТРАННИЧКОМ, МИЛУША ускользает туда же.
СОФЬЯ ЛЬВОВНА, вернувшись к ротонде, присела на балюстраду, АРСЕНИЙ, сидя по-прежнему на ступеньке, что-то машинально чертит на песке, РИТТЕР, присоединившийся к ним, нервно ходит взад и вперед.
Я всё ж его не разумею воли.
Что ж разуметь тут? Дичь сплошная! чушь!
Народ бы свой узнали вы поболе!
(Спокойнее.)
Свобода внутренняя – мыслей, душ…
А вы-то знаете народа мысли?
Я хоть хочу! Иду к нему учась.
Но не уча?.. Да так при Гостомысле
Жилось боярам… Что ж! Благая часть.
А вы научите читать Вольтера,
Де-Сада, – и толкнете на разврат!
Поймет он вас? А вы его? Химера!
Меж им и нами пропасти лежат.
Нам кажется прекрасным вот сей Бахус, —
Для них он лишь нелепый истукан!
Нас волновать дано Моцарту, Баху, —
Сипящий их волнует старикан!
Без просвещенья то ли европейцы?
Помилуйте! Дате, что были здесь,
Как дикари-с! Как негры, как индейцы…
Считаю к ним принадлежать за честь.
На деле же они принадлежат вам!
Свобода внутренняя!.. Ха-ха-ха…
Да, чтоб к его не подбирались жатвам
Те, кто не пробовали с ним пахать!
А что дадите со свободой внешней
Ему хоть вы, madame de la Montagne,
Вы, русская, что быт не знает здешний
И шлет о родине своей же брань
В чужие и надменные к ней страны?..
(Показывает на листок, упавший с окна, что успел прочесть мимолетным взором)
Да, каюсь. В вашу тайну я проник.
Изумлены?
От Вас сие не странно,
Апостол мрака! Цензор! Крепостник!
Мгновенно наступившее тягостное молчание нарушают крики многих голосов, донесшиеся с реки.
Среди них выделяется – серебристый, Милушин.
Там крики… Милли… Что-нибудь случилось!
Не тонет ли она в реке-Москве?
Бегите же!.. Ах, сделайте мне милость…
И вы, и вы!
РИТТЕР следует за АРСЕНИЕМ. Крики стихают. СОФЬЯ ЛЬВОВНА, ходившая сначала взад и вперед в волнении, несколько успокаивается, садится на ступеньку, с которой только что сошел ЗВЯГИНЦЕВ, и, случайно склоняясь, видит нечто, начертанное им на песке.
Ес, ве… Ес, ве… Ес, ве!
Он здесь чертил мои инициалы.
Меня бранить и… грезить обо мне ж?
Я не пойму… Что б это означало?!
(Задумывается.)
ЯВЛЕНИЕ 3
Мчась стрелой, вбегает LISE, за ней, задыхаясь, ковыляет ДАРЬЯ ФЕДОРОВНА.
Maman!
Sophie! Крестьянский бунт!
LISE
Мятеж!
Князь Мороков…
Сам Петр Игнатьич… Мы ли
Не говорили уж?.. Вот мужички!
Теперь узнала!
Чуть что не убили!
Сдавили грудку… шляпу всю в клочки!
Милушу?.. Дочь мою?.. Мой Бог! За что же?
О, soyez tranquille![54]
Какое там!
(С выражением почти ужаса)
Нет, князя Морокова!.. Ну, вельможу,
(значительно)
Того-то самого…
Идет он к вам!
А-а… Суженый мой? Поглядим!
ЯВЛЕНИЕ 4
К ней приближается некое торжественное шествие – КНЯЗЬ МОРОКОВ, человек довольно тучный, с надменным, хищным, подлинно напоминающим ястреба профилем, в ярко-алом бархатном охотничьем кафтане, коего ведут под руки княжны ВАРВАРА И МАРИЯ ФЕДОРОВНЫ с видом невыразимого, почти раболепного почтения. Костюм его, действительно, порядочно порван, шляпа же вовсе утрачена.
Мгновение спустя, с другой стороны – от реки – подходят ЗВЯГИНЦЕВ и РИТТЕР, ведущие МИЛУШУ Они остаются пока на заднем плане.
Графиня!
Обеспокоить Вас мне очень жаль…
Но долг велит… Чтоб наказать тех свиней
Зипунных, эту лапотную шваль,
Ну, словом, ваших мужиков, от коих
Являюсь к вам…
(Заминается.)
Побитым.
Чуть влачась.
Сего событья важность не… в побоях, —
В восстании!
Я слушаю вас, князь.
Охотник я, madame. На перепелок
Днесь с соколом сам-друг поехал я.
Травил изрядно… Только на проселок,
Что делит ваши и мои поля,
Свернул, как путь пресек мне дюжий парень
И ухватил коня под удила!
За ним – другой, бабье… Как зверь, разъярен,
Весь этот сброд совлек меня с седла,
Крича: «Вот ворог наш!.. Вот супостат-то!..
Топить его! Повесить! Сжечь живьем!
То – черт», pardon, сударыни… «хвостатый!»
Продерзости такие! И о ком?..
Потом рукой своей холопской, грубой
Нанес мне град поноснейших обид…
По шее, по спине… внизу сугубо…
Ах, ах…
Дивлюсь, как всё ж я не убит?
(Оборачиваясь тучным туловищем своим поочередно к каждой княжне и грозно тыча перстом)
Ведь это – бунт почище Пугачева?!
C’est du Marat! N’est-ce pas? Du Robespierre![55]
Шаг – мы на гильотине все!
Да что вы?
Коль не пресечь!.. Не сечь, не сечь без мер,
Без жалости!
Хоть насмерть? Лишь в угоду
Для вашего сиятельства?
Peut-être![56]
Ах, так и надо этому народу!
Да, ноне в головах у многих – ветр!
Но я настаиваю: о сем бунте,
Графиня, поразмыслите весьма
И крепче их, рабов своих, приструньте!
Графине хватит своего ума.
Да, и потом не слишком ли приструнен
Ваш раб, холоп, зипунная свинья?
А-а!.. Этак учит господин Бакунин,
Не правда ль, юноша?
О, точно я
Не ваших лет, но… и не лет учебы!
Всё ж одного, признаться, не пойму:
Откуда столько вот презренья, злобы
У нашего дворянства и к тому,
Что перед ним, как… как овча, безгласен!
Но лишь пока. Боюсь, что срок придет, —
И станет, подлинно, как зверь опасен!
Подумайте об этом в свой черед!
КНЯЗЬ МОРОКОВ совсем онемел от ярости.
в сторону)
Да замолчите же!
Ах, перестаньте!
но очень громко)
Птенец еще, а раскрывает рот!
О, он с ума сошел на этом Канте…
Ну, это Вы неправду… про народ!
Без-гла-сен… Нет! При вас он, да, таится,
А вот при мне так страх как говорлив!
C’est vous, mon cher enfant?[57]
(Другим.)
Лишь сей девице
Обязан тем я, что остался жив.
Все поражены.
Oui, oui…[58] Уж храбро, как солдат на фронте,
Готовился я встретить смерть, когда
Пришла она и властно так: «Не троньте!
Он не…» Не понял.
(Недоуменно разводит руками)
«Не Антихрист…» Да…
Они же ведь Антихристом сочли вас!
Меня – Антихристом?!
Его?!
Его?!
Все, даже сам князь, разражаются долго не умолкающим смехом, – и общее настроение из натянутого становится очень оживленным.
О, простота! О, богобоязливость!
И непочтенье всё ж!
Нет, отчего?
Виной вы сами… Что вы так оделись? —
Весь красный-красный! Сапоги и те…
Ах, нет! Костюм охотничий ваш – прелесть!
Вам нравится?..
(Тише.)
Я ж Вами… enchanté.[59]
LISE алеет.
Так слыть Антихристом не вовсе дурно?
Ну, покажите-ка мне свой ягдташ.
Тот открывает.
А-а, с полем, князь! И с превосходным полем!
Я тоже ведь охотница.
На львов?
Благёр!.. А что? Давайте помирволим, —
Простим-ка, князь, наивных мужичков?!
Для дня сего готов.
Ну, а теперь я
Прошу вас в дом.
Madame, я так одет…
Орел орлом, хоть ощипи все перья,
Останется!.. Притом вы – наш сосед.
Мое именьишко, и точно, – подле.
(Подает руку СОФЬЕ ЛЬВОВНЕ, и оба уходят)
Ну, дело, кажется, идет на лад!
Все три старухи следуют за графиней и князем. Сзади плетется РИТТЕР.
МИЛУША вновь сбегает к реке. АРСЕНИЙ тоже порывается идти.
Останьтесь!
Ждет же чай вас?
До хлопот ли
Мне по хозяйству, если в сердце – ад?!
Вот! Всё преувеличить – страсть девичья.
От рваного кафтана – ад в сердцах,
Блаженство райское от трели птичьей,
От паука – до обморока страх…
Мы – столь чувствительны!
Да так ли? Полно!
Всегда ль смешно вам, коль смеетесь вы?
И мыслите ль всегда, когда безмолвны?
О! Эти речи для меня новы.
Вы изменилися, monsieur Арсений…
Но вот что я сказать хотела вам:
Впредь будьте поскромнее, посмиренней
С тем, кто вас старше по летам, чинам.
Как этот дуб с его «секущей» мерой?
Болтай он, – я же корчи дурака?
Иначе ж с Вашей кончено карьерой! —
Вы даже не получите полка…
Ведь у него, мой Бог! влиянья, связи…
Он всемогущ!
Вы изменились тож.
Вот почему вы были как в экстазе
Пред этим… Нет! Не может быть! То – ложь!
Вы та же, Lise? Родная мне?
LISE молчит.
(С глубоким чувством.)
Скажите!..
(Обнимает ее мягко.)
Смотрите: что воздушней и теплей
Того луча на желтом, тихом жите?..
Так чувство, что во мне…
Не до лучей
И не до чувств теперь мне!
(Закрывает лицо руками и убегает.)
Lise! Вернитесь!
(Помолчав, один)
Так вот царевна Золота-Коса,
Какой искал ты, глупый русский витязь!
Иль образ, что взманил твои глаза,
Ничтожен и слащав, как карамелька?!
(Прислушивается.)
Вот, ежели она идет, так – нет!
(Делает навстречу несколько шагов)
ЯВЛЕНИЕ 7
Ввстречу ему идет СОФЬЯ ЛЬВОВНА.
Вы?!
Я вернулась… за своей омбрелькой…
(Открыто взглянув на него)
А впрочем, лгать пред Вами мне не след.
Пришла я, чтоб просить у вас прощенья,
Арсений Александрыч, – и прошу.
Отпор ваш князю вызвал восхищенье
В душе моей… И, верю я, межу,
Что между нами пролегла, умалил.
Вот уваженье и рука моя!
(Подает ему руку)
Но, Боже мой! Какой румянец залил
Ланиты вам… Иль обманулась я?
Вы не от гнева ль вспыхнули?
От счастья…
От гордости, графиня!
Наконец!
Вы не поверите… Шла, так боясь, я…
Не знаете же русских вы сердец!
Они горят, но всё простят и стерпят, —
И, как воды в кринице полевой,
Любви обильнейшей их не исчерпать!
Так сядем, друг… —
(Тонко улыбнувшись)
Теперь уж можно? – мой,
У ног того, кто был мой утешитель
В былые годы…
Садятся у статуи.
Я о них сейчас
Поведала бы вам… Но вы… хотите ль?
Об этом только и прошу я вас.
Вот к сей же белой статуе под розовой листвою,
Бывало, приходила я, чтоб погрустить одной…
Была шестнадцатьлетней я, горячею, живою
И… человека желчного, лет под сорок – женой!
Зачем уж за него меня родной отец мой выдал, —
Сказать вам не сумею я, да и не всё равно ль?
За сан ли (был сенатор он), за имя ли и титул, —
Но я подверглась умственной и худшей из неволь…
Граф тотчас сжег стихи мои и запер клавикорды,
Он не велел смеяться мне, молиться запретил!
Часами он высмеивал, ученостию гордый,
Природу, чувства, родину – весь мир, что был мне мил!
Я жизнь любила пламенно! Блеск люстр, и цвет фиалок,
И зимнюю метелицу, и вешний ледоход,
Madame de Stael и Пушкина, клик иволог и галок,
Звон троек и пасхальный звон, гавот и хоровод…
И часто, часто плакала я здесь, в тиши усладной,
Глядя в лазурь заречную и дальше, на восток…
И мнилось мне, что клонится над мной, как Ариадной,
С улыбкою утешною хмельной и юный бог!..
У вас же были дочери…
Увы! Им в полноте ведь
Я при супруге-деспоте отдаться не могла…
И в этаком томлении я провела лет девять,
Нет! восемь… Тут скончался он, я ж, каюсь, ожила!
Мечтала, планы строила… Но Lise отдали в Смольный,
Милушу тетки отняли, не доверяя мне, —
И, Русь покинув с горечью, я стала птицей вольной,
Кочующей!
И счастливой?
Отчасти… Не вполне…
Чего ж недоставало вам?
Да друга! Сердцу друга.
Друзей уму – и подлинных – довольно у меня.
Как? С этим ликом солнечным и кудрей смольных вьюгой
Любимою вы не были?!
Да… Но любила ль я?
(Помолчав, с улыбкою, уже другой, яркою.)
Так не дурной кажусь я вам?
АРСЕНИЙ, с откровенным жарким обожанием глядя на нее, отрицательно качает головой.
А спор наш: Русь – Европа?
Пустое!.. Вы – прекрасная… Душой и телом… вся!
С усмешкою порхающей, с волной гелиотропа,
От узких рук струящейся, с огнем…
Итак – друзья?
(Снова протягивает ему руку)
Опустившись на одно колено, АРСЕНИЙ целует ее.
Ну, вот теперь я счастлива!
Как мне понять?..
За Лизу.
Вы, точно, примечательный, достойный человек.
(Несколько меняя тон при взгляде на него)
Как странно чист и дерзостен ваш взор, смотрящий снизу…
И весь вы – словно русский наш, хладяще-жгучий снег!
От реки доносится голос МИЛУШИ: «Гори, гори ясно, чтобы не погасло».
Милушин голос! слышите?
Да, там игра в горелки.
Чудесная и мудрая, коль разобрать, игра! —
Кто люб, того и выбери!
Здесь нет моей омбрельки…
К чему она Вам, милая? Спадает уж жара.
Нет… всё знойней мне кажется! Но… встаньте же, идите ж!
И… и любите крепче вы мою простушку Lise!
Да… Узрел странник жаждущий свой златозарный Китеж, —
И снова в боры темные смиренно удались!
Издали опять слышится: «Гори, гори ясно, чтобы не погасло!»
Графиня! Я… Не знаю я… Затмит или прояснит
Судьба мое грядущее… Но знаю я одно:
Поистине, горит во мне, горит и не погаснет
То чувство несказанное, что вами зажжено!
(Стремительно удаляется)
Нет. Лучше враждовать нам с ним, как ранее… Иначе…
А коль мечты и помыслы у нас одни и те ж?!
Но Lise, но Lise?.. Да мыслимо ль?!
(Поднимает побледневший лик свой вверх, к статуе)
Смотри, как встарь я плачу…
О, благостный и дерзостный, как он!.. Утешь! утешь!
(Прислоняется к пьедесталу и тихо рыдает)
Горячие лучи солнца тронули каменные уста бога и, мнится, он улыбается…
Вдали в третий раз звучит: «Гори, гори ясно, чтобы не погасло!»
ДЕЙСТВИЕ 3
Салон в особняке ВЬЕЛЬГОРСКОЙ в Москве. То – обширная и уютная комната, разделенная аркой на две части: в первой, большей – собственно гостиная с тяжелой мебелью, обитой полосато-синим атласом, и с клавесинами. Посредине – большой круглый стол с двумя вазами толстого темно-голубого поповского фарфора. В одной из них – пышные глубоко-розовые розы, в другой – лосные ярко-румяные яблоки… В левой, меньшей части – кабинет с книжным шкафом и секретером красного дерева. В углу, у печи в виде колонны, на верху которой белеет бюст, – клетка с серо-малиновым попугаем. В салоне – три двери: прямо – входная, направо (из гостиной) – во внутренние комнаты и налево (из кабинета) стеклянная, очевидно, в сад.
СОФЬЯ ЛЬВОВНА в платье василькового шелка, с озабоченным челом сидит у бюро и пишет. МИЛУША стоит у клетки и – то играет с птицей, то наблюдает за матерью. Окна в кабинете раскрыты, – и в них широко-золотой волной вливаются закатные лучи и колокольные звоны.
ЯВЛЕНИЕ 1
Из двери направо входит НАУМОВНА с зажженной лампадой в руке и направляется в угол кабинета, где висит образ, как раз над бюро.
Придется, Бога для, мне средь писаний,
Графинюшка, побеспокоить Вас.
А-а… Ну, изволь.
(Встает.)
Иль завтра праздник, няня?
Да и какой еще! Второй, чай, Спас.
Какой?
Да яблочный! Что разрешенье
На фрухт дает…
У нас же говорят —
Преображенье.
Ах, Преображенье!
(Задумчиво.)
Любила я сей день года назад…
Как не любить! Он всё преображает,
Сударыня… И радовать горазд!
Да, сбросить бы весь гнет забот и сует!..
Начать жить вновь!..
Вот-вот! Он, Спас, подаст.
(Уходит.)
СОФЬЯ ЛЬВОВНА снова садится за бюро. Краткое молчание.
Ну, попочка!.. ну, умненький… ну, попка,
Скажи: «Князь Петр Игнатьевич – дурак!»
Пойди сюда!
МИЛУША подходит.
Какая ты растрепка!
(Оправляет ее кудри. С ласковым упреком)
Зачем ты князя называешь так?
Он, может быть… Нехорошо, Милуша.
Чтоб рассмешить… У вас морщинка тут.
(Указывает на ее лоб)
Я ж видеть не могу!
Садись и слушай.
Мне нужно мнение твое и суд.
МИЛУША садится на скамеечку у ног ее.
Вот если бы я замуж вышла снова,
Как ты б, дочурка, отнеслась к тому?
За Звягинцева, да?
Нет… За другого.
(Вспыхнув.)
Вот глупости! Как можно?
Почему?
Он – Лизин же жених… Уж скоро свадьба.
Вот – крест, а этого не будет дня!
Да, стали летом мы в Москву скакать бы,
Коль не приданое б и не родня,
Что о помолвке известить пора нам?
Вы знаете ж весь вздор таких причин!
Не на салопе ж в этом вот приданом
Он женится… Не на толпе кузин!..
А… а на Lise, что, как собаке палка,
Ему мила… Ведь это ж – грех, maman!
Ну, как вам, душенька, его не жалко?
Оставим разговор сей, mon enfant![60]
(Берется вновь за перо)
Нет! Нет!.. А кто ж другой-то? Вы сказали…
Князь Мороков.
Антихрист наш? Как? Он?
Не может быть!.. Вот не было печали,
Так черти накачали!
Что за тон!
Какие выраженья, Милли! Точно…
ЯВЛЕНИЕ 2
Входит НАУМОВНА с письмом на подносе.
От князя Морокова вам письмо
Из Вознесенского привез нарочный.
А-а, штоб его!
Уже?!
Опять un mot![61]
Оставь меня теперь! Ступай же… к Лизе.
МИЛУША и НАУМОВНА уходят.
(Одна)
Что ж! Примем с мужеством судьбы удар.
(Нервно разрывает конверт, читает… и тонкоочерченные дуги прелестных бровей ее поднимаются от удивления. Миг еще – и всё лицо ее из строго-озабоченного становится, как всегда, очаровательно-беспечным)
Как? Что?.. Нет, я-то при каком сюрпризе!
Ее руки – и он?.. Так толст, так стар!
(Вскакивает с места, полная безудержной веселости, и начинает кружиться. Тут обнаруживается всё сходство с нею МИЛУШИ. Подбегая к попугаю)
Теперь уж можно, попка! Ну, кричи же:
Князь Петр Игнатьевич – дурак, дурак!
ЯВЛЕНИЕ 3
Из входной двери появляется РИТТЕР и с удовольствием глядит на СОФЬЮ ЛЬВОВНУ
Вот это – вы! Такая ж, как в Париже!
Но отчего распрыгались вы так?
Сегодня как бы вновь я овдовела,
Мой друг… И стало на сердце легко!
Однако разъясните – в чем же дело?
Мой кавалер… Тот… в стиле рококо,
В кафтанах бархатных, столь редких нонче,
С кем дружно мчались мы на зайцев, лис,
Болтали нежно о борзой иль гончей,
Влюблен, о срам мне! Не в меня, а в Lise…
Вот здесь в витиеватой пышной фразе
(показывает письмо)
Дарит (как мне недавно ананас)
Он сердце ей, не мысля об отказе…
Но всё ж его получит! И тотчас.
(Направляется к бюро)
А я б так не советовал спешить вам…
Чего же ради?
Ради же… себя.
(Немножко помолчав)
По счастью ль вашему, его ль молитвам,
Но некий богатырь, что, вас любя,
Теперь стоит пред браком на распутьи,
Становится свободным, если…
Вы!..
С ума сошли вы!
Правда.
И не будь я —
Ваш старый друг…
Вот в этом неправы.
Не стары вы… Да и не друг мне…
Кто же?
(Догадавшись, со страхом)
Нет, нет, не говорите мне!
А та,
Та женщина, что ста друзей дороже!
Молчите ж!
Слушаю-с. Как и всегда.
(С горькой усмешкой)
(Протягивает ему руку, тот целует)
Я видел Герцена. Бранит он Питер
И Новгород… На вашу avenue
В Париже собирается… Пока же
И здесь, на Знаменке вас посетит.
Ах, очень рада… Ну, а с тем, в плюмаже
И бархатах, как быть мне?.. Ведь сидит
Его нарочный.
Мой совет незлобный:
Поговорите с барышней самой!
Как без нее решать?
Что? Неудобно?
О-го! Да вы становитесь иной:
Самодержавной…
(взглядывая в угол)
истинно-лампадной.
А lа Арсений… то бишь a la russe!
Василий Павлыч!
Уязвил-с? Досадно?
(Смутившись под ее взглядом и отступая к двери)
Я… Я пока, графиня, испарюсь.
(Уходит в заднюю дверь.)
Вот декларация в любви без нужды!
Неглупый человек, а нет чутья.
И смелость вдруг!.. Ревнует, что ль? Неужто
Так всем приметно изменилась я?
(Решительно подходит к двери направо)
Lise!
ЯВЛЕНИЕ 4
Я, maman?
Пойди ко мне, дружочек.
Сейчас. Лишь провожу мамзель Эллен.
(Через мгновение входит)
Ах, что за чепчик вышел! Оборочек
И валансьен… второй и валансьен…
Прелестнейшие хлопоты всех свадеб!..
Как ясен лик твой!.. Да и всё ясно.
Мне, в сущности, и звать тебя не надо б
И всё самой одной покончить, но…
(Сразу решительно)
Князь Петр Игнатьич просит – не чудак ли? —
Твоей руки.
Сам Мороков?.. Ах! ах!..
Да! сей орел… набитый ныне паклей.
(Глянув с удивлением на падчерицу)
Что за волненье, Lise, при пустяках?
Конечно, притязаньям тем нет места!
Почти старик – он, ты ж столь молода,
Затем другого любишь – и невеста…
(Встает и идет к бюро)
Итак, пишу ему отставку. Да?
Нет, обождите!
Для чего ж оттяжка?
Такой богач, вельможа…
Так пошлем
Отказ свой на веленевой бумажке
И золотым заклеим сургучом.
Дождешься ль этакого претендента? —
Все ордена, отличья… ключ златой…
Андреевская, Анненская лента
С огромной бриллиантовой звездой
Ведь государь не раз был в Вознесенском,
И сам он принят chez lmpératrice[63]…
Ну, может ли в кругу найтися женском,
Кто не завидовал мне?!
Слушай, Lise.
Я старше, опытней тебя… К тому же
Я знала уж подобную судьбу.
Поверь, быть юною при старом муже, —
То всё равно, что тихо тлеть в гробу!
Тут важен нрав. И мой – не из железа,
А исподволь над мужем взял бы верх.
Я на балах плясала б вальс, англезы,
Мой старец же к тем ножкам чувства верг!
А Звягинцев?
Вот с этим потруднее:
Характерный и вспыльчивый, Бог с ним!
И в голове – престранные идеи…
А положенье? Смутное, как дым!
Из трех имений два-то он уж продал,
Чтоб заплатить по картам крупный долг.
Теперь – вы знаете? – в отставку подал
И грезит мужичьем… Какой в сем толк?
Нет, я еще подумаю…
Да, вижу —
Не мне учить тебя… Я… Я – глупей.
Досель храню я сердца младость… Вы же,
Вы, девы нынешние, из цепей,
Что нас гнели, блестящие браслеты
Способны делать!
Льзя ль быть вас умней?
Мы только дальновидней в эти лета…
(Встает.)
Так я ответ дам вечером.
(Уходит.)
И в ней,
Из сказки Гофмана бездушной кукле,
Он светлый Гётев идеал любил?!.
И любит, верно… Я ж… Седые букли
Мой черный локон сменят, – чувств же пыл
И мыслей взлет всё будут те ж, Арсений…
ЯВЛЕНИЕ 5
АРСЕНИЙ как раз быстрыми шагами входит в комнату. Лицо его сияет тихой торжественностью, в очах – некая светлая решимость.
Мне должно нечто вам сказать.
Мой Бог!
Да нынче день какой-то объяснений.
Поверьте, друг мой, ежели б я мог…
Чем от чела у вас так пахнет?
Миром.
Сейчас лишь у Николы-Красный-Звон
Я был за всенощной.
Чудесным миром
Ваш взор, всегда мятежный, просветлен…
И полн как бы решимостью.
Да, принял
Там, в церкви, важное решенье я.
Всё лицемерье от души отринул, —
Преображенным зрите вы меня!
(Глубоко и блаженно вздыхая)
Не надышался ароматом роз бы
И яблоков вон тех, – так хорошо!..
(Помолчав.)
София Львовна! Вот моя к вам просьба:
Не объявляйте два, три дня еще
О… нашей свадьбе.
Но всего дня на три
Мы и приехали сюда в Москву!
Послушайте… Ведь мы не на театре
Играем и не грезим наяву?!
Что за фантазии?
Ну лишь сегодня…
В сей вечер что-то да произойдет.
Я верю в чудо чудное Господне!
Иль он узнал?..
(Ему.)
Какой вы сумасброд!
Ну день, извольте.
Сколь прекрасна осень!
В ней хмель отрад земных и неземных…
Всё ж странно мне… Иль вы, как Подколесин,
Сбежать хотите, милый мой жених?
Ваш?..
(Бросается к ней)
Ваш?
Pardon… Я вас должна оставить.
(Уходит.)
О, милая… Да, да, зови же так!
(Раздумчиво.)
И Лизу жаль… Но это ж навсегда ведь!
И был ли б таинством подобный брак?!
(Глубоко задумывается, затем, махнув рукой, решительно направляется к двери направо и сталкивается с мчащейся и бешено прыгающей МИЛУШЕЙ.)
ЯВЛЕНИЕ 6
Вбегает МИЛУША.
Вот радость-то! К нам едет крестный! крестный!
(АРСЕНИЮ)
Вы к Lise? Нельзя. У ней сейчас мигрень.
Да, да, и вас не пустит, фат несносный!
ЯВЛЕНИЕ 7
Из входной двери медленно входит ХОМЯКОВ. Он – человек лет под сорок, крепкого телосложения, чернокудрый с умными косящими глазками.
МИЛУША с визгом бросается ему на шею.
Здорово, крестница! Когда б не лень, —
Вплавь по Москве-реке, не то что сушей
Я к вам в Усладное давно б примчал,
Так стосковался по тебе…
(Видит АРСЕНИЯ)
Арсюша?
Я, Алексей Степанович.
Ишь, стал
Каким ты молодцом!.. Надолго ль прибыл
Из града, то бишь бурга царь-Петра?
Да мыслю – навсегда.
То – в стан наш прибыль.
За Русь поборемся… Пора! пора!
Я с радостью великой… Да сгожусь ли?
Есть вера? Есть любовь?
АРСЕНИЙ кивает.
А дело есть.
У нас тот меч кует, то ладит гусли,
А тот взялся хоругвь святую несть…
Аксаковы, Киреевские… Много!
И мало всё ж! – Враги со всех сторон.
(Помолчав.)
А помнится – не веровал ты в Бога?
И в жизнь?.. Да ни во что! Ни в чох, ни в сон!
Ведь я знавал тебя и малолетком, —
Покайся же!
Садятся.
Да я и не таюсь.
Благодаря житью в деревне, предкам,
Всегда неистово любил я Русь.
(Понизив голос)
А во Христа не верил… И, безмерный
Во всем, как истый русский, я – не лгу —
Нарочно сам впадал в соблазны, скверны,
А особливо очутясь в полку.
Былой гусар, вы знаете… Va-банки,
Дебоши, кутежи… И я дарил
Перл с ризы Богородицы цыганке
И, лист Евангелья скрутив, курил.
Да что! Мне ныне даже вспомнить страшно…
С чего же вдруг переменился ты?
Такой вот…
(Заминается.)
Что? Безбожный, бесшабашный?
Не от раскаянья иль простоты.
О нет! Я нравен и неглуп. Тут – чудо!
Узрел, узнал, поверил. Вот с чего!
(Помолчав.)
Сказать ли?
Друг, я благодарен буду.
А кроме нас здесь нету никого?
Я…
Вы, дружок, не высмеете подло.
ЯВЛЕНИЕ 8
Во время его рассказа входит НАУМОВНА, чтобы зажечь канделябры на столе, и, заслушавшись, остается. Мгновение спустя, из входной двери тихо, чтобы не мешать, появляются ГЕРЦЕН и РИТТЕР. Увлеченный рассказом своим АРСЕНИЙ и заинтересованные слушатели его не замечают их.
Судьбой я был заброшен в Арзамас,
Чтоб закупить для эскадрона седла.
Ну, глушь и сплин, снегов и карт атлас
И некий лже-барон… Всё слишком просто!
Я проиграл ему в пять, шесть ночей
Казенные все деньги… тысяч до ста.
Пришел к себе. И при одной свече,
В унылой зале, в полночи метельной,
Столь ощутил свой ужас, свой порок,
Что в отвращенье и тоске смертельной
Взял пистолет и взвел уже курок…
(Останавливается, ибо от великого волнения у него перехватило на миг дыхание… Затем, проникновенно)
Вдруг вижу, возле, вот как вы, голубчик,
Сидит седой согбенный старичок,
Одет в худой мерлушечий тулупчик,
Косматобров, но дивно светлоок.
Грозит перстом, а сам букетец ягод
С улыбкой близит пред мои уста…
«Вкуси-ка, – шепчет, – скорби-то отлягут…
Да помолись… Да памятуй Христа!»
И я вкусил… И с этой земляникой,
Сладчайшей и пахучейшей, как мед,
Исполнился я жалости великой
К себе… ко всем… И жить остался вот!
А старичок?
Как облачко растаял…
Я ж вдруг уснул, как с детства уж не спал…
Вот Бог-то! Подсобит, когда не чаял…
С зарей проснулся. Камень с сердца спал!..
Восторг – в душе моей, улыбка – в лике…
Гляжу – окно заиндевел мороз,
А… на столе алеют земляники, —
И в зале их уханье разлилось!..
Чрез день же мне случилось быть в Сарове, —
И вот в портрете старца, что там чтим,
Узнал вдруг тот же стан я, очи, брови…
Мой гость был он… усопший Серафим!..
С тех пор я взял священную привычку
Хранить его наивно-мудрый дар.
Вот он, при мне.
(Вынимает из кармана на груди увядший букетик.)
Да-с, любишь ты клубничку.
Смышленый был монашек, хоть и стар!
Неописуемое волнение. АРСЕНИЙ вскакивает в высшей степени негодования, подымается и ХОМЯКОВ. МИЛУША и НАУМОВНА смотрят в недоумении, смутно чуя, что в их настроение вторглось что-то нехорошее.
Затем, качая головой, НАУМОВНА уходит.
Вы… Вы… Гнусны!
Нет, хуже: некультурны.
Как, Герцен? С ними – вы?
(Указывает на ЗВЯГИНЦЕВА и ХОМЯКОВА.)
Не может быть!
Не уважать чужие культы дурно
Не менее, чем изувером быть.
Я даже вам завидую немного.
Сам я не верю. Да… Мне не дано.
Ведь это дар особый – верить в Бога!
Как сочинять стихи… Высоко, но…
Досель иным идеям вы служили…
Рациональным-с! Романтизм вам чужд.
Однако мой поэт любимый – Шиллер.
Да, кажется, и ваш?..
Но это ж чушь!
Декабрь и ягоды? Гм…
Встав к барьеру,
Заутра мы решим наш спор о том.
Угодно драться?.. Но за что-с? За веру?
Есть Бог иль нет? За сей пустяк, фантом?
(С ударением, понизив голос.)
Иль за наш общий чернокудрый фатум?!
В уме ль вы, сударь?
Ипоболе вас!
Не чтусь славянофилом я и… фатом.
А-а, фатум – у дверей?.. Так завтра. Да-с.
Расходятся.
ЯВЛЕНИЕ 9
У двери, действительно, стоит СОФЬЯ ЛЬВОВНА. Мгновение медлит, как бы наблюдая РИТТЕРА и ЗВЯГИНЦЕВА, затем с выражением особенной радости идет к гостям.
Вот и maman!
Еще вы стали краше!
Уж, подлинно, «во лбу звезда горит»!
Ах, Александр Иваныч!
Я так вам рада… Сколько лет и зим!
И вам – спасибо, Алексей Степаныч!
(Окинув их обоих взором, несколько удивленно.)
Но… разве ж не враждуете вы с ним?
Дьяк встарь сказал уж: «Овии к востоку,
А овии зрят к западу…» Вот так
И мы с ним. Враждовать какого проку
Коль оба родине желаем благ?
Конечно!.. Знаете ли, Софья Львовна,
Как ныне мы зовем их? «Nos amis
Les ennemis».[65] Мы спорим, но любовно,
Не расходясь с семи и до семи.
У любомудров?
Нет. Их круг, растаяв,
Исчез, как и Станкевича кружок.
Вот – у Чаадаева…
Да, что Чаадаев?
Умом блестящ, как нож, как он, – жесток.
Как он писал: «Растем мы, но не зреем!»
Зари не видит, что уж занялась!
Спросите, как живется на заре им?
Цензура не щадит их, как и нас!
ЯВЛЕНИЕ 10
Входят НАУМОВНА и лакей с большими лакированными подносами. На первом – чайный сервиз сине-золотого фарфора, на другом – граненый хрусталь с вареньями, бокалы и бутылка шампанского. Поставив всё это на стол, прислуга уходит.
Вот чай. Прошу… Не скрещивайте копий!
Все переходят к круглому столу, садятся и на мгновение умолкают.
Заря? В России?.. Мрак, как в ноябре!
Как прежде, как и впредь… А что в Европе?
Там? Многое… Социализм Фурье…
Он всех зажег! Все жаждут фаланстера!
И революция уж невдали…
Там – мысль и действенность! Здесь – сон и… вера.
Что ж медлим мы, мы, соль своей земли?!
(ХОМЯКОВУ)
Вот вы… С самодержавьем, православьем
Дотерпитесь, покуда смерть придет!
Да… Признаюсь, могильным чем-то, навьим
От ихнего ученья отдает!
Скажите… А от ваших революций
Благоухает очень хорошо?
(Сразу серьезно и энергически)
Нет!.. Токи крови ими в жизнь вольются,
А кровь… она смердит! И как еще!
Власть деспотизма иль социализма —
Иного выбора, поверьте, нет!
А ежели иными задались мы, —
И нечто новое приносим в свет?
Что ж? Балалайку, лестовку да бармы?
Иль самовар-с?
Не гильотину всё ж!
Мы правду сеем – рыщут вкруг жандармы!
Пусть! Не потопчут всю златую рожь.
Пожнут ее…
Да кто же? Внуки? дети?
Да. Лишь не съела б чуждых новшеств тля.
К старинке-с? К временам кнута и плети?
А днесь – шпицрутены и фухтеля!
Цари московские пеклись неплохо
О родине. Всё зло нанес ей Петр.
Коль вновь придет, не дай Бог, смут эпоха,
Потомки скажут, сделавши нам смотр,
Кто был правей!
Не вы ль, звонарь и постник?
Да, чем дорога ваша-то права,
Ответьте-ка нам, мира совопросник?
Даст вам и им ответ… сама Москва!
(Взволнованно и вдохновенно)
Москву, на ней не бывши давно уж, – вечность целую! —
Увидела намедни я с Воробьевых гор
Столь сказочно-прекрасной – и яркою, и белою,
Что замерло дыханье, слезой застлался взор!..
Уж августа ли солнце не хладно ли, не скупо ли?
Она же вся сияла! Там – шпилем, там – крестом,
И золотом потусклым, что на Успенском куполе,
И мрамором ротонды, вершащей Пашков дом…
Как бархат кармазинный, плыл звон Иван-Великого,
Куранты Спасской башни играли серебром…
Ах!.. Пушкина родившей, взлелеявшей Языкова,
Москве ль страшиться ломки, содеянной Петром?!
Москва на стенах мшистых растит сирень цветущую,
Москва, как птица-Феникс, встает, сгорев дотла…
В ней – вольность и заветы! Былое и грядущее!
В тот миг, о незабвенный! я это поняла.
А что я? Шалый листик, оторванный от дерева…
Страны своей беглянка… Вы ж, русские волхвы
Востока и заката, и веря, и не веря, вы
Все тайно единитесь под сению Москвы!
Всё общество – в сильнейшем и, действительно, объединившем всех волне —
нии… Кое-кто поднимается с места, другие же, наоборот, словно прикованы
к нему, не движутся.
Чудесно молвили вы, Софья Львовна!
В первопрестольной каждый дом и двор
Мне дорог, словно я слагал их бревна!
И я, быв юным, с Воробьевых гор
Ей любовался… И пылал, как кратер!
Да, и в реакции вольней здесь дух!
Здесь – университет наш…
Alma mater!
(Внезапно АРСЕНИЮ)
А что, не помириться ли нам, друг?
А вы поссорились?..
Слегка. С любовью.
(АРСЕНИЮ)
Что ж, извинишь ли?
От души готов.
Жмут друг другу руки.
Так за Москву!
За третий Рим!
Московью!
Все чокаются. К тонкому звону хрусталя примешивается густой колокольный звон.
Ишь, как распелись сорок сороков!
Вот весело!.. Сплясать бы…
(Робко, матери)
Неприлично?
Нет, душенька.
Играйте ж, крестный… Ну!
Страх как она у вас своеобычна!
(Садится за клавесин.)
Чур, подпевать мне!
Ладно. Подтяну.
(Играет мелодию русской песни, удалой и нежной)
Уродилась я вольным-вольна,
Словно синя Окиян-моря волна!
Шлет сватов к нам старый стольничий…
«Как ты, батюшка, ни вольничай, —
Не пойду я в тесный терем под замок,
Где лишь видят красно-солнце да Бог!»
(Пляшет всё бойчее и задорнее, сохраняя при этом всю плавность и подлинность русских плясовых движений)
Уродилась я вольным-вольна,
Словно ласковая Ладушка-весна!
Шлет сватов младой сокольничий…
Тут, как я сама ни вольничай,
А пошла в его цветистый теремок,
Где нас видят лишь злат-месяц да Бог!
(Останавливается, разрумяненная и запыхавшаяся)
Да-с… Вот так барышня!
Что? Царь-девица!
Вся русская!
И голосок какой!
МИЛУША, застыдясь, убегает.
Однако не пора ли расходиться?
Да, надо и хозяйке дать покой.
Все, кроме АРСЕНИЯ, незаметно удалившегося в оставшийся неосвещенным кабинет, целуют руку СОФЬИ ЛЬВОВНЫ и удаляются. Она провожает их до дверей. Затем возвращается, медленно, полная затаенной светлой думы, берет из вазы розу, вдыхает долго аромат ее и прикалывает к груди своей.
Потом вынимает из канделябра свечу, направившись в кабинет, видит АРСЕНИЯ, стоящего, скрестив руки, у колонны и освященного ярким сиянием месяца.
Как? Вы всё здесь?..
(Нахмуриваясь)
Зачем вы здесь? Вы видите – устала я…
Отдайте вашу розу мне!
Та медлит, растерявшись.
Да, эту вот, мой друг.
Такая она томная, и тяжкая, и алая,
Как сердце, что исполнилось до края страстных мук…
СОФЬЯ ЛЬВОВНА покорно подает ему цветок и, пройдя мимо, ставит свечу на стол.
(Тем же тоном)
Свечу ж задуйте! Что она при этом властном месяце?..
СОФЬЯ ЛЬВОВНА столь же покорно гасит свечу.
И сядьте тут!
(Указывает на диван)
СОФЬЯ ЛЬВОВНА садится, он опускается подле.
Поэзия… Совсем Жорж Занд с Мюссэ!
И скажемте то, важное…
Ах, да… немножко бесится,
От счастья, видно, Лизанька, ma fille и votre fiancée.[66]
Не то! не то! С Lise кончено, о Lise ни слова более.
СОФЬЯ ЛЬВОВНА смотрит на него пронзительным взглядом.
(Твердо.)
Да, да, теперь я вынужден, обязан с ней порвать.
Арсений Александрович! То слышу, верьте, с болью я…
Успела оценить я вас и полюбить, как мать.
Как мать, графиня? Только-то?.. Мне ж верится, мне ж грезится,
Что большей удостоен я и… иной любви!
Сколь нежное лицо у вас в сиянье дымном месяца!
Сколь жажду я вас, милая… любимая… Sophie!
(Приближает к ней лицо свое)
Безумец! Что сказали вы?
Он внезапно целует ее в уста.
Что делаете?.. Боже мой!
Оставьте же… Да можно ли?..
А отчего нельзя?
Когда мы оба дерзкие?.. Когда хотим того же мы?
Но оба и столь разные!.. Я Вам чужая… Вся.
Неправда! Путь один у нас… И вера та же самая
От нынешнего вечера!
(Стремительно берет ее за плечи и поворачивает к себе)
Ах, что за красота!
Ну отвечай, прелестная, надменная, упрямая, —
Ужель всё ненавидишь ты?.. Иль любишь?
Да и да…
АРСЕНИЙ с силой отнимает ее руки от лица и длительно целует их, тогда она говорит с горькой иронией на себя и даже гневом.
Я, «fort esprit»[67] – влюбленная! Да и в кого ж? В Арсения!
Соперничаю с дочерью, лишаю жениха…
(АРСЕНИЮ)
А вы-то, вы-то! – Розою пленяючись осеннею,
Презрели вешний ландыш вы, чуть глянувший из мха!..
Зачем, зачем?
Влекусь я к вам… А почему? Не ведаю.
Вы мне по слову русскому – «желанная», она ж…
Гордиться, верно, сладостней нелегкою победою?
Не грех ли вам, любовь моя? А я-то, я не ваш?..
Ах, ежели бы знали вы, как много аромата вы
В себе таите женского, блестя умом мужским!
Вы, чьи уста – малиновы, а плечи – млечно-матовы,
Вы – роза, впрямь!.. Куда ж до вас и Lise. и всем другим?
(Горячо обнимает ее)
Но Вы, Sophie, дрожите вся… Колеблетесь? Не верите?
Нет… Чувство, что во мне самой, мне странно и ново.
Такая страсть!.. Что ждет меня?
Взгляните, друг мой, в двери те:
Не Кремль ли то белеется?.. Так вот в виду его
Я, как царице, в верности великой присягаю вам,
Своей подруге в будущем и… бывшему врагу.
Клянусь! Подобно мантиям пурпурно-горностаевым,
Вас обожаньем пламенным навек я облеку…
(Привлекает ее на грудь к себе и нежнейше целует)
Да, этим вот мгновением вся жизнь моя искуплена.
Во мне – одно лишь счастие… Нет воли, нет ума…
Арсений, друг сердечный мой, противник и возлюбленный,
Смотри: тебя целую я, я, гордая, сама!
ЯВЛЕНИЕ 11
Из двери во внутренние комнаты выходит LISE со свечой в руке, в белом капоте, с косами, убранными на ночь. Осматривается, как бы ища кого, затем, слыша в кабинете шорох, направляется туда.
Я к Вам, maman, с решеньем.
(Видит СОФЬЮ ЛЬВОВНУ в объятиях ЗВЯГИНЦЕВА)
Ах!.. Простите…
Тебя ли ангел мой, прощать?!. И мне ль?
(С холодным отчаянием, указывая АРСЕНИЮ на дверь)
Уйдите, сударь… Навсегда уйдите!
Да, да, мой дом закрыт для вас отсель!..
АРСЕНИЙ на миг словно остолбенел… Затем лик его сперва ярко вспыхивает, потом смертельно бледнеет, – и с глубоким, но вместе с тем и надменнейшим поклоном он покидает комнату. LISE с плачем бросается в объятья СОФЬИ ЛЬВОВНЫ.
ДЕЙСТВИЕ 4
Тот же удаленный угол усладненского парка у беседки «Золотой Грозд».
Круглый фонарь из алой бумаги, повешенный в зелени над статуей Вакха, светом, колеблющимся и фантастическим, освещает листву ближних дерев, ставшую уже оранжевой и багряной по-осеннему, и странным образом живит лицо мраморного бога… Порой сюда долетают звуки Ланнеровских вальсов, кажущиеся издали еще более мелодичными и печальными.
Прекрасная, бесчисленно-звездная ночь начала сентября.
ЯВЛЕНИЕ 1
Появляются, прогуливаясь, ДАМА в палевом кринолине и ОЧАРОВАННЫЙ КАВАЛЕР.
О, что за ночь! И сень дерев! и звезды!
Да… И, n’est-ce pas, monsieur?[68] какой раут!
О! Я не видывал блестящей съезда!
Mais… vous savez?[69] невесело всё ж тут…
Немудрено. Престранная помолвка! —
Невеста – Геба, Хлоя! А жених…
Un vieux satyre?!.[70]
А почему размолвка
С тем кирасиром вышла вдруг у них?
Тсс!..
(Совсем тихо)
Чувств к нему исполнилась горячих
Сама графиня…
О!
Да… C’estundrame![71]
С великодушьем, редкостным у мачех,
Хоть сей красавец уж пылал к ней сам,
Она навек прости ему сказала, —
И вот страдает… Зрели, – как бледна?
Как лебедь! лилия!.. Скользит средь зала
С улыбкой умирающей!..
Она
Злосчастнее всех Индиан и Лелий…
И я боюсь…
(Вновь прижимает веер к устам)
Чу! вальс… Угодно вам?
(Подает руку)
Ах, эти губы пламенней камелий!
Зачем не ваш я веер, о madame?!
Уходят к дому.
ЯВЛЕНИЕ 2
Входят ДАМА в голубом кринолине и РАЗОЧАРОВАННЫЙ КАВАЛЕР.
О, что за ночь! И сень дерев… И звезды…
Мне, сударь, свет несносен!
Здесь – и свет?
Всё львы да львицы нашего уезда…
Томительно!
(Притворно зевая)
Не правда ли?
Ах, нет!
Скорей здесь как-то жутко…
Да, пожалуй.
Трагическое в воздухе…
Он – стар,
Она ж – вся младость!
Мох и розан алый?..
Где ж юный друг?
О, c’est une histoire![72]
Ведь он уж руку предложил девице,
Но увидал belle-mère[73] и… и погиб.
Из благородства должен был сокрыться
И… ежели вы зреть его могли б!
Взор дик и мутен, разговор несвязен,
Нестриженые кудри и… кафтан.
Мой Бог!
Он, как Валим иль Стенька Разин,
В окрестностях с толпой своих крестьян
Безумствует… И, мыслю, кончит дурно.
Сколь бурны страсти на земле! А там…
Когда бы мне горел ваш взор лазурный,
И к небу ревновал бы я, madame!..
Удаляются вглубь парка.
ЯВЛЕНИЕ 3
От обрыва поднимается АРСЕНИЙ. Он имеет крайне особенный и возбужденный вид. На плечах его, действительно, кафтан, впрочем, – щегольской, накинутый нараспашку, отчего видна шелковая его, бирюзового цвета рубашка. На кудрях, значительно отросших, – парчовая, тускло-золотящаяся мурмолка, на ногах – желтого сафьяна сапоги. Нежное лицо его пылает румянцем, в очах – блеск и дерзость нестерпимые, поступь не очень тверда.
Видимо, он сильно пьян.
Тем, кто, как я, во всем пред Богом грешен,
Беспутством больше ль, меньше ль – всё равно.
(Подходит к статуе)
А-а, нежной ручкой тут фонарь повешен?
Что ж! Нам удобней, коль освещено.
(Пристально смотрит в лик Вакха)
Вот вы, улыбчивейший утешитель,
Неуязвимейший соперник мой!
Эх, не грешили ли и не грешите ль
И вы, как я?.. Ведь вы, хоть и немой,
Красотку утешали же при муже,
А днесь, – при мне, возлюбленном ее…
(С глухой ненавистью)
Быть может, ножки, нет которых уже,
Досель спешат к вам? К вам лицо свое
Она подъемлет в сладком суеверье
И… забывает скорбь всю и меня?!
Так сих отрад лишу ее теперь я!..
(С угрозой)
А-а, ты молчишь? Смеешься лишь, дразня?
Трунишь над русским влюбчивым болваном, —
Над силой и ничтожеством его?..
(Опускается на скамью, достает из кармана серебряную фляжку и чарку и, налив вина, вновь встает)
Но я не зол. Попотчую стаканом
Напоследях твое я божество!
(Подносит к каменным устам чарку и льет вино, алыми каплями пятнающее мрамор. Наливает еще и пьет сам. Затем тихонько свистит)
ЯВЛЕНИЕ 4
От обрыва подходят несколько парней, тоже не весьма трезвых, но смущенных непривычным местом и обстановкою. Они окружают АРСЕНИЯ, переминаясь и наивно тараща глаза на статую.
Коль люб я вам, так сослужите, братцы,
Последнюю мне службу в эту ночь!
(Сразу повелительно)
Вот – идол. Марш к нему! Да крепче браться,
Да повалить, да до реки сволочь
И бух!.. А там пусть «выдыбай, Перуне!»
Кричит одна…
(Проводит рукой по лбу)
Уж это, впрочем, вздор!
Парни мнутся.
Ну?!.
Барин… А она не из колдуний,
Вот энта… Про кого ваш разговор?
Струхнули?!
Бес силен…
Вали, Мишутка!
Я с эфтой стороны, Петруха – с той…
Ишь, ровно бы в крови ён!
2-й
Ажно жутко…
А в роже – смех…
Чаво тут? Прите!
Стой!
Идут… Айда опять в кустарник частый!
А свистну – прибегай, ребята!
Парни исчезают.
Да…
Шальная мысль… А вот хочу – и баста!
ЯВЛЕНИЕ 5
При звуках церемонно-томного гросфатера появляется длинный ряд нарядных пар. Впереди всех – СОФЬЯ ЛЬВОВНА с именитейшим из гостей, серебряно-седым согбенным старцем. Она – в пышнейшем белоснежном платье, странно убранном бабочками из черного бархата, с подобным же им черным крылатым бантом за спиной. Лицо ее кажется почти фарфорово-бледным и печальным. За ней следует сияющая самодовольною прелестью LISE в розовых тюлях об руку с МОРОКОВЫМ. В одной из задних пар – РИТТЕР
Ого! Какое шествие!..
(Скрываясь за статую.)
Сюда!
Гряди, кто зван, исчезни, кто отвержен…
(Видит СОФЬЮ ЛЬВОВНУ. Взоры его как бы приковываются, а руки умоляюще простираются к ней. С силой, жарким шепотом)
Один лишь взгляд! Лишь взгляд, любовь моя!
СОФЬЯ ЛЬВОВНА, не видя и не слыша АРСЕНИЯ, однако, оборачивает голову в его сторону, со смутною тревогою всматривается в черную зелень и судорожным движением прижимает руку к груди, на которой блистает неизменная ее брошь – звезда… Затем вместе с другими в медленном танце удаляется.
(Вослед.)
Благодарю… Благоговейно-сдержан,
Хотя и пьян, madame… О, если б я
Любил не столь вас!
(Опускается на скамью, охватив голову руками)
ЯВЛЕНИЕ 6
Входит РИТТЕР с ручным фонариком. Низко склоняясь к земле, что-то ищет близорукими своими глазами. Внезапно видит АРСЕНИЯ и, подойдя, кладет ему руку на плечо.
Ты?!
Я, друг любезный.
Здесь?! Как же это-с?
Смертная печаль…
Не только что – сюда, дерзнул бы в бездны!
Оба помолчали.
А почему, скажи, тут фестиваль?
Lise именины и помолвка с князем.
(С улыбочкой, впрочем, невеселой)
В отчаянье-с?
Напротив… коль не лжешь!
(Про себя.)
Вот выход-то!
(Ему)
Что ты всё смотришь наземь?
Ищу.
Сей выход?
Роковую-с брошь,
Что утеряла, в танце проходя здесь,
Ее сиятельство…
(С горечью)
Ведь я у ней —
Aux petits soins[74]… Найди вот! угораздись!
Звезду? Аквамариновых камней?
Да-с… Спохватясь, расстроились не в шутку:
Зовут, ломают руки, веер свой…
Волненье, страх… Ну, место ль предрассудку
В ней, женщине, настоль передовой?
«Ах, Риттер, без нее грозит мне гибель…
Ах, с ней утрачу я покой… себя…» —
И Риттер, хоть не Вертер и не Зибель,
Средь праха ползает!
Ах, друг… Любя,
И ползать сладко!.. Дай вдвоем поищем.
Склоняются к земле.
Как ты живешь?
Средь мужичков моих.
Мы с ними мир весь воскресим иль… выжжем!
Ты, слышно, отпустил на волю их?
Да… Но расстаться, мнится, не расстанусь.
Чудишь ты!.. Вон – боярином одет.
Эх! Важны ли мой вид, безумства, пьяность?
Нет… Важно, что…
(Сразу обрывает)
Звезды-то нет как нет!
Да, не видать.
И вот встает дилемма:
Где —
(указывает на запад и восток)
там иль здесь – ее нам обрести?!
Во мраке ж до родного Вифлеема
Как россиянам темным добрести?..
Занесся! Брось-ка, брат, сей хлам церковный
Да Хомякова с братией.
Нет! Вздор!
Да не трави полей Софии Львовны,
Не заводи с ней тяжб!
Да, да! Позор.
(Кротко улыбнувшись.)
А что она? Небось, гневится?
Очень.
А больше мучается той враждой.
Худеет… Подбородочек как сточен,
И взор померкнувший… как бы пустой.
О, Господи… A Lise? Страдает?
Что ты?
Цветет!
Но, слушай… как пошла она
На этот брак?
С великою охотой.
Молитвенно глядит на ордена,
Восторженно придворным дышит тленом
И… и пресчастлива!
Не может быть!
ЯВЛЕНИЕ 7
Входят, любезничая, LISE и МОРОКОВ.
Да вот она! Не нимфа ли с силеном?
И это – Lise, что мог бы я любить?..
О, что за ночь! И сень дерев! И звезды!
А я немножечко устал, ma chère…
Вот тут беседка Золотого Грозда,
Votre Excellence[75]…
Зачем?.. Зовите Пьер.
Ну, Pie… Ах, никогда я не осмелюсь!
Как можно Nicolas сказать царю?
Вот так и вам…
Ах, как наивна! Прелесть!
(Ей.)
А всё ж скажите. Я ж вам подарю
Кой-что, похожее на это имя…
Вы отгадали?
Pi-er-re?..
Князь тотчас же подает ей сафьяновый футляр.
Ах!.. Pierreries![76]
Мои фамильные алмазы. Ими,
Ma petite[77], и точно, горд я, как цари!
Mon Dieu! Сколь щедры и добры ко мне вы!
Любите лишь меня вы, старика!
Вас – да, но кто ж старик-то?!
Дочка Евы!
Столь молода, а уж в речах ловка.
(Внезапно супя брови свои.)
А не грустишь о юном сумасброде?
Каком?..
(С промелькнувшей в очах печалью.)
Ах!.. Что вы?.. Он же
(с презрением)
(Любуясь камнями.)
Что за блеск!
Merci, Votre… Pierre![80]
(Приседает.)
Ну, словно институтка!..
(Берет ожерелье.)
Дай я надену… Ангелок мой, Lise!
Что за лилейна шейка! Что за грудка!..
(Хочет обнять и поцеловать ее в грудь.)
Mon prince…[81] Потом…
Да полно! Не стыдись.
Мой возраст уж отеческий… И ласки
Такие ж… Что за локоны златы!
(Ласкает дрожащей рукой ее кудри.)
Так вот царевна милой детской сказки!
Вот Золота-Коса!
(Хохочет.)
Потише ты!..
Здесь кто-то…
Ежели вам так противно…
Не-т… Я лишь, сызмальства лишась отца,
К сим ласкам не привычна.
Как наивна!
Восторг!
И… вообще мне до венца
Mes tantes лобзаться строго воспретили…
Но за bijoux мои, о mon bijou?..[82]
Вот разве что за это…
МОРОКОВ целует ее.
Лиза! Ты ли?
С ума сошел ты?!
Видимо… схожу.
О, Ewigweibliche!..
(Хватается за голову.)
Беседка освещается снаружи и изнутри. Слышны приближающиеся шаги и голоса.
Амурчик!
Идут!..
Кто там? Не сметь!
Отсюда ж фейерверк,
Mon prince, смотреть сбирались все, а вы тут…
Да, да… Знать, от любви к тебе померк
Рассудок мой.
А разве был он светел?
ЯВЛЕНИЕ 8
Смеясь и болтая, появляются гости. Среди них – СОФЬЯ ЛЬВОВНА. Тотчас над обрывом, у Москвы-реки начинают взлетать ракеты, опоясывая небеса золотистыми радугами, рассыпаясь затем огненными каплями.
Прелестный праздник!
Прямо fête galante!..[83]
Но как в сем свете все бледны, заметил?
Ах, chère, гляди! Искрясь, как бриллиант,
Ракеты рассыпаются…
Как слезы…
N’est-ce pas?[84] Что змейки с жалом золотым!
Иль луки Эроса!
Небесны розы!..
Как страсти, коими лишь миг горим!
Вот где ты, Lise? И князь?..
J’espère[85], – в немилость
За tête-à-tête наш к вам я не впаду?..
Son Excellence[86] от танцев притомились,
Maman… Притом столь хорошо в саду! —
Son Excellence… И ночь, и выси звездны…
И фрачных звезд довольно с вас вполне!
Son Excellence… ах, до того любезны!
Вот, гляньте-ка, что подарили мне!
(Показывает ожерелье)
Коль ты, дружок довольна, – я тем боле.
Votre fille, madame, elle-même est un diamant!
Si belle et si naïve![87] Что розан в поле…
Sainte rose![88] Ха-ха…
А скажете maman,
Как следует примернейшей из деток,
Чем отблагодарили жениха?
Чем?.. Comme il faut…[89] Ну, реверансом. Этак.
(Приседает.)
МОРОКОВ улыбается.
Да-с, девочка неглупая… ха-ха!
СОФЬЯ ЛЬВОВНА вздрагивает и пристальнейше вглядывается в зелень.
Prenez garde, prenez garde! —
Dame blanche vous regarde![90]
Эх, к черту дам всех! Розовых и белых,
Ничтожнейших и гениальных – всех!
(Вынимает чарку и вновь наливает вино)
За Дунь и Даш, рябых и загорелых!
(Пьет и скрывается в кустах)
Чей это голос там?.. И странный смех?..
(Отходит от князя к статуе)
А вот и я-с!
Кто там еще?
Кто-с?.. Бахус.
Без шуток!
Гм… Дух некий… темноты.
A la moujik! Курчав, одет в рубаху-с…
Неинтересно-с!
А-а…
(Другим тоном)
Что, нет звезды?
Вот – женщины! Хоть воз острот рассыпь им, —
Всё хмуриться изволят…
(Серьезно)
Нет, – пока.
Пойдемте-ка, за нареченных выпьем!
Ишь, как мрачны-то! – Вроде мотылька,
Чернеющего в вашем белом тюле,
Небось, душа у вас?
Сейчас?.. Нет! нет!
Я вновь светла! сильна!.. Я – как в июле…
Что? На заре моих, о Риттер, лет…
Чем объяснить?..
А… чарой духа!
(Повертывается и идет к беседке)
Лиза!
Кэт, Машенька! Князь Петр Игнатьич! граф!
LISE с МОРОКОВЫМ, сиятельный СТАРЕЦ и ДАМЫ в палевом и голубом следуют за ней.
(Став на балконе ротонды, озирая кругозор и глубоко дыша)
Ах, как прекрасно!.. Там – туманы сизы,
Там – Млечный Путь… Здесь – мрак родных дубрав…
(Про себя)
О, жизнь! Сколь ты еще сладка мне…
(Взяв один из бокалов, что наполнил РИТТЕР)
Други!
Я пью за ищущих своей звезды…
За счастье ищущих!.. Есть в нашем круге
Что уж нашли ее!
LISE смущенно опускает головку.
Да, это ты,
Дружок мой, Лизанька… И вы, и вы, князь.
(Тихо LISE)
Счастлива?
Маменька…
А вы, князь Петр?
Так, что досель с блаженством сим не свыкнусь.
A votre santé alors![91]
(Чокается с LISE и князем)
И a la votre![92]
Все окружают нареченных, чокаются, пьют, смеются… РИТТЕР вновь полнит бокалы. СОФЬЯ ЛЬВОВНА берет второй бокал и, стоя, пристально, как сомнамбула, смотрит в сторону статуи.
Что за красы! С полотен Рафаэля!
А жизни в них, души!.. О, c’est Psyché![93]
Но есть, что ищут, ищут – не вотще ли? —
И… гибнут с упоением в душе…
За ищущих и гибнущих!
Ах! Что вы?
За здравие начав, за упокой
Кончаете!
Maman не так здоровы…
Пристал ли Вам, прелестнице такой,
Сей мыслей строй, превратный, преунылый?
Понеже, при уме да красоте
Толиких, вы сыскали б и светило!
(Тихо.)
Entre nous, графинюшка, Sa Majesté[94]
Вас помнит…
Quel bonheur![95]
На днях спросили,
Где – вы и столь же ли пригожи… Да-с.
Вы при Дворе… кхе-кхе… могли б быть в силе,
Советом старика руководясь…
Жаль, жаль, что Вы – on dit[96] – из фармазонок.
О, quel erreur![97]
Pas çа?..[98]
(Выразительно, протягивая ей руку.)
Так, commençons?![99]
(Целует ее руку.)
Santé du cher Empereur![100]
Все чокаются, шумят.
Какой бесенок
В вас говорит?
Тот… ваш!
A la maison?[101]
Да… росы падают…
Свежеет воздух…
Мой котильон?
Mais, oui![102]
Votre main?[103]
Merci…
Все подымаются и уходят, кроме СОФЬИ ЛЬВОВНЫ, задумчиво прислонившейся к одной из колонн, как бы слившейся с ней.
О, сколько там их… Всё-то небо в звездах!
(Грустно.)
Моя ж…
(Бодро, тряхнув кудрями)
Да нет! Она вот здесь, вблизи.
Я чувствую… И знаю ж!.. Мимо воли
Я обернулась там вон, у скамьи,
И за сердце, что сжалось в чудной боли,
Схватилась дрогнувшей рукой, – тут и…
(Направляется к статуе)
Что молвил Риттер, страж мой неусыпный?
Там – Некто темный, в кудрях?.. Русский Вакх?
(С горделивым упорством)
Всё ж я найду звезду иль… пусть погибну!
(С вызовом.)
Вот я, прекрасный бес! А ты где?
ЯВЛЕНИЕ 9
Из-за статуи выходит АРСЕНИЙ.
Ах!..
(Оправляясь, с надменностью)
Мне было ране уж известно, впрочем,
Что вы в мой парк забралися… как вор!
Да, да, я знаю… Миром всем порочим
И вами презираем…
(Внезапно, с силой)
Но Фавор —
Вершину грез своих – в душе лелею
И к ней влекусь, хоть дан запрет не мне ль?
Ах! можно ль запретить любить лилею
Взлюбившему и черный, ярый хмель?
Оставьте, сударь, эти все юродства
И, ежели не вовсе вы пьяны,
Давайте изъяснимся!
Благородства
И снисхожденья, как всегда, полны.
И… и прекрасны, Боже, как прекрасны!
Что вам здесь, наконец, угодно?
Мне-с?
Вам, вам, конечно, скоморох несчастный!
Д-а… И юрод, и скоморох, и бес…
(Внезапно, дерзко)
А вот угодно-то ему, графиня,
Не более, не менее, как… вас!
(Делает шаг к ней)
Всего, всего от вас ждала б я ныне,
Но… не насилья…
(У ней перехватывает дыхание)
Что?!. Я в грязь увяз,
Как Святогор… Пал глубоко… в колодец,
Но как сие помыслить вы могли?
Вы, что я чту чуть ниже Богородиц,
Люблю же горячей родной земли?!
Зачем же горшее из унижений
Уж столь униженному, о Sophie?..
Как вы мо…
(Голос его прерывается рыданиями)
Я не поняла, Арсений.
Чего хочу?.. Да чтобы по любви,
По вольной воле вы моею стали, —
И розами б сплелись мечи двух воль,
И мед, не кровь, закапал бы с их стали,
И было б счастие!
То быть могло ль?
Могло! И может! может! —
(Приблизясь к ней.)
Ну, к чему нам
И далее всем жертвовать для той,
Что поступилась чувством первым, юным —
И так легко! – для мишуры златой?
Не тщетна ли…
Да, да, нужна ль та жертва?..
(Тряхнув кудрями)
А коли так…
А коли так, – зачем
Завороженных не прейдете черт вы?!
Боитесь?
Я боюсь?! Ничуть! Совсем!
Иль новой женщиною лишь зовусь я,
А в жизни бабок наших не смелей? —
Не брошу для пучины речки устья,
Для диких чащ – подстриженных аллей?
Быть «femme savante»[104]… и маменькой примерной,
Авроры другом и… лишь «veuve honnête»[105]!
И зваться «étoile», «звезда» иль «Stern», но…
Самой не вспыхнуть век огнем… О, нет!
(Решительно идя к Вакху.)
Пускай у этой статуи… ах! дивно заалелой,
Я нечто утеряла уж, – но всё и обрету!
Лобзай же грудь и жемчуг мой, сжимай мой тюль и тело, —
Сгорай, как я сама горю… Как звезды! на лету!
Я не хочу, чтоб жизнь прошла… И не хочу, чтоб плакал
Как ныне, дерзновеннейший и милый человек…
Не хочешь, – так иди ко мне!
О, взор его как факел…
Не хочешь, – так иди со мной!
(Обнимает ее и увлекает к беседке)
Лобзание ж как снег…
Скрываются в дверях ротонды. Некоторое время сцена пуста. Фонари догорают, звезды меркнут, наступает розовато-мглистый рассвет, в коем статуя Вакха кажется подобной призраку.
ЯВЛЕНИЕ 10
Входят НАЗАР И НАСТЯ. У него за спиной – ружье.
Нальются эфти яблоки и дули, —
Беда нам! Все-то ночи напролет
По саду шляешься, их карауля.
Не то своруют!
Точно. Вор – народ.
А если, люба, разобрать захочем, —
Как не украсть-то? Аль лишь для господ,
А не для нас, – тебе ли, мне ль, и прочим, —
Со Спаса поп дозволил есть всяк плод?
Да ведь чужой ён!
Ну, так беспременно
Тогда возьмешь!.. В запретном слаще скус.
Адам вон из 'гистории священной —
Съел яблочко, вздел армячок да в куст…
Вишь, стыдно ему стало… Ну, а я бы
Так и гулял пред Богом нагишом!
И срамники ж вы, парни!
Ева – баба,
А тож не меньше смыслила в чужом!
Нет, доведись мне быть на месте ейном,
Я, может, яблочко б и сорвала
Да, фартучком прикрывшись, хошь кисейным,
Христу, а не Адаму б отдала,
Сама чуть-чуть, вот с эстолько отведав, —
Он, Батюшка, бы и простил!
Ишь, ишь!
И девка, да умом почище дедов…
Эх, Насть!
(Обнимает ее)
Кабы… Вот ты средь бар торчишь,
Так не слыхала ль што насчет слободы?
НАСТЯ (жарким шепотом)
Милушенька уж обещались, д-а…
«Всем вам, – грит, – волю дам, вступлю лишь в годы…»
Да жди, пожалуй… Будет то когда?
Другие-то… Вон Звягинцевский барин
Своих ослобонил уж и с землей.
Что нонче, друг, какой ты? Скушен, хмарен…
Не по себе… Спасибо, что с милой…
Ой, кабы воля да не ты бы, Насть, я…
Делов наделал!
Что ты? Бог с тобой!
Уходят к реке.
ЯВЛЕНИЕ 11
Совсем светает. Даль Москва-реки заволакивается опалово-молочной дымкой… Дверь ротонды отворяется и пропускает АРСЕНИЯ И СОФЬЮ ЛЬВОВНУ Он захмелел еще сильнее, но голова гордо закинута, нестерпимо-сияющая улыбка на лице. Теперь он, подлинно, похож на русского Вакха…
Она – совершенно усталая и бессильно-гнущаяся, как увядший цветок.
Что за рассвет, Sophie! И что за счастье!
К чему было томить себя борьбой?
(Глянув на нее)
Как ты бледна и трепетна… Ундина!
Еще меня ты любишь?..
Как «еще»?!
Теперь-то и люблю, коль воедино
Мы стали, душенька…
(Сладко потягиваясь)
Ах, хорошо!..
А звезды все, все до одной померкли…
Люблю, как перед Господом жену,
И гордо поведу заутра к церкви.
Зачем?
К венцу. От бури в тишину.
От воли в терем?
Это ж стало надо.
Ты согласишься.
Но… всё делит нас! —
Роман твой с Lise, мой возраст, вера, взгляды…
А то, что было там вон лишь сейчас?
Она опускает взор.
Любила ты – и рассуждала ль, – Софья?
Увы… И рассуждая, я люблю!
Так что же, друг?!.
(Снова сладко потягивается)
Не знал давно уж снов я…
Дай на коленях милых подремлю!
(Опускается рядом с ней, кладет голову на ее колени и засыпает)
А много ли мной найдено?.. А сколько уж утрачено! —
Свобода, уважение к себе самой и… честь!
(Взглядывая на статую)
А это изваяние… Уж видело мой плач оно,
Но видит и отчаянье, которого не снесть!
(Наклоняется к спящему)
Как светел, тих!.. Походит он сейчас на духа райского…
А там…
(Взглядывая на беседку)
Его безудержность в любви почти страшна!
О рот сей, вздохом веющий и запахом токайского,
Я вся им зацелована! – И вот раба… жена…
(Мягко сложив с колен голову Арсения, поднимается, шатаясь, идет к статуе, смотрит на нее миг и почти падает на скамью)
Ах, Боже мой… Что делать мне?!. Сплетать покорно нити ли
Что жизнь мою опутали, иль сразу разрубить?
Отдаться в сладкой слабости на милость победителя,
Предать идею милую иль… сгинуть? Да, не быть?..
(Поднимается и смотрит ввысь)
Звезда, звезда высокая! Ты, что вела стопы мои!
На запад ли блистаешь ты, иль светишь на восток?
Увы… Уж не увижу я… Прощайте ж вы, любимые,
Ты, человек неистовый, и ты, бесстрастный бог!
(Закрывает лицо руками и поступью колеблющейся, почти бегом, скрывается вниз по направлению к реке)
Тихо. АРСЕНИИ спит с счастливейшей улыбкой на губах… Затем эту утреннюю тонкую тишь потрясает раскатистый ружейный выстрел.
А-а? Что это?.. А? Выстрел?.. И преблизко!
(Снова закрывая глаза и улыбаясь)
Ах, Софьюшка…
(Вновь открывая их)
Здесь нет ее?!
(Странно-обеспокоенный идет в беседку и тотчас возвращается)
И там.
То не она ль?
(Вглядывается в даль)
Нет, Настя, камеристка…
Напрямики от брега по кустам
Бежит и плачет, плачет…
ЯВЛЕНИЕ 12
Вот беда-то!
Вот горюшко-т! Головку сняли с плеч…
Нырнула, белая, как лебедята,
И… всё!
(Осматриваясь.)
Да есть ли дух тут человеч?
(Раздирающим голосом.)
Клим! Кузька! Ратуйте же!
Софья Львовна?
Да, сударь, да!
Что… Утопилась?..
Эх!
Назарушка… Бог разум отнял ровно!
Беги же, барин! Ин спасешь… Вот грех!
(Убегает, вопя, к дому)
АРСЕНИЙ стремглав бросается к реке.
ЯВЛЕНИЕ 13
Немного времени спустя со стороны, куда скрылась НАСТЯ, появляются все три княжны ХОВАНСКИЕ.
Предсказывали мы, что будет худо, —
И вышло так!
Не минулось!
Сбылось…
Вот снисходила до простого люда,
Судила сильных мира вкривь и вкось,
Да набралася разных лжеучений, —
Перст Божий и казнил!
Нашла судьба!
Замешан, мню я, в деле сем Арсений…
Я хоть стара, но не настоль слепа,
Чтоб от меня укрылись сентименты.
Я тоже вижу всё, хоть и глуха!
А я и прозорливица в моменты!
И в дом езжал, и слыл за жениха,
Как вдруг…
Да, да, мы очень дальновидны
И опытом умудрены… Да, да!
(Поникают в холодной думе, проницая очами речную туманную даль)
От реки доносится нестройный гул голосов.
Кричат!
Мы слышим…
Движутся…
Нам видно…
Несут!..
Мы знаем… Труп ее – сюда…
ЯВЛЕНИЕ 14
Дворовые (мужчины) от реки несут тело СОФЬИ ЛЬВОВНЫ. Среди них – СТРАННИЧЕК. В то же время от дома прибегают дворовые женщины, среди них – НАСТЯ. АРСЕНИЙ, держащийся неуклонно подле СОФЬИ ЛЬВОВНЫ, имеет теперь вид совершенно безумного.
Графинюшка! Да что же с ней?
Утопла…
Ан – нет! Подстрелена. Вон перст в крови!
Голубонька…
Дыханье словно б тепло…
Откачивали?
Всё было…
Sophie!
Не место, государь мой, вам в сем парке!
Да удалитесь же!
Ступайте вон!
А-а… три сестры!.. Зловещие три Парки!
Сердешные… в уме вредится он.
Оставьте-ка!
А кто, скажите, Парки,
Лишил Софию-Мудрость бытия?
Шепни-ка, девонька, скорей Назарке,
Чтобы спокаялся!
В бегах – ён…
Я!
Я – пьяница, я – пакостник великий,
Я, дерзко сливший Китеж и Наксос,
Ее терзал, как лебедь кречет дикий,
И запятнал, как хлад одну из роз!
Все поражены, но ничего не понимают в бессвязных речах его.
Эх, баринок… Коль плоть осточертела,
Всей жистью обелись! Что так, спьяна?
(Громко.)
Я, родненьки, видал всё эфто дело…
В ём – воля Божья, а ничья вина!
(Княжнам)
Назар, ваш сторож верный, бдил под фрухтом,
Она же, яска, к реченьке сбегла, —
Умыться ль, покручиниться ль сам-друг там —
Хто знает?.. А чуть заревело… Мгла…
Вот тут и вышла жуткая прошибка:
Ему помстилось – вор… Бац из ружья!
Она же с камушка да в воду… Глыбко,
Да омута, да быстрая струя, —
Ну, и… погибла.
Этакая жалость!
Н-да, барыни такой не помнишь, дед?
(Покрутив головой)
Уж и добра была!
Знать, испужалась?
Вестимо – с боли! Пальчик-от задет.
Ох, нет… Сдалась, но, чтоб не снять доспехов,
Сама с собой…
ЯВЛЕНИЕ 15
Вбегает МИЛУША с НАУМОВНОЙ. Волосы ее, заплетенные в две косы, развеваются, милое лицо залито слезами. Все расступились перед ней.
Где маменька?..
(Видит.)
Ах, вот!
(Бросается с рыданием к телу матери)
Идем, mes soeurs!
Все три в сопровождении женщин направляются к дому.
А помните, к нам ехав,
Она средь грозовых тонула вод?
Да, да, мы помним…
Предзнаменованье!
Удаляются.
Maman… золотенькая… мой дружок!
Нет горше детского-то гореванья!
Не плачь, графинюшка… Никто, как Бог!
Милуша! Ежели б вы были взрослей,
Я всё б сказал вам, сам себя казня.
В чем я повинен… Вы поймете после…
Ответьте лишь, простили б вы меня?
Уж поняла. Прощаю.
(Ясно взглядывая на него)
Право… Что бы
Ни сделали вы, сердце к вам лежит!
Теперь хоть в ад!
Ан – нет! Пойдем-ка оба
Мы в Оптину, не то в Печерский скит!
И хорошо же, как в раю, там, барин…
Увей от всех страстей!
Ну что ж! Туда.
Вон, как восток-от стал уж светозарен!
И утренница в ём…
Она! Звезда!
Звезда восточная…
Всплыла над Русью…
Ах, что нашла я!..
Софьюшкина брошь?!
Возьми ее, дитя… Да, да, клянусь я —
Ее немеркнущей ты донесешь!
(Приближается к Софье)
Прости, любимая!..
(Целует ее мраморное чело)
Ох, как премудро,
Лицо твое…
Несемте, братцы, в дом!
(Уносят тело)
Прости! прости!
Ну, друг, покуда утро,
Тихохонько да споренько пойдем.
Коль встретимся еще, – взгляните кротко…
(Протягивает ей руку)
Она подает свою.
(С глубокой нежностью смотрит на нее)
Сколь схожи с ней!..
Того не знаю ль я?
АРСЕНИЙ и СТРАННИЧЕК скрываются под обрывом.
(Горько, горько.)
Вот и одна!.. Совсем, как есть, сиротка…
(Закрывает лицо руками)
И-и, Милушка… А мать сыра-земля?
Она родной недаром ведь зовется!
Приникни к ней – и слухай…
Тихо… Рань…
А там шумок сребристый, как в колодце…
Нет! Знаю, что звенит в ней… Иордань!