пьеса в о дном действии
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:
ПАМВА – старец-пустынник.
ЛОЛЛИИ – знатный юноша из Александрии.
ЮНИЯ – богатая девушка из Александрии.
АМАРИЛЛИС – ее рабыня.
САРАЦИН.
Действие происходит в Фиваиде, недалеко от города Александрии, в первые века христианства.
Маленький оазис среди пустыни. Цветущий кустарник и несколько малахитовых пальм, под которыми приютилась хижина анахорета. Рядом за изгородью – огород дынь, тыкв и огурцов. Вдали – золотистые песчаные холмы и небо в оранжевом закате.
ЯВЛЕНИЕ 1
ПАМВА сидит у порога и плетет из пальмовых ветвей корзину. Он очень преклонных лет, согбенный, с длиннейшей серебряной бородой и младенческими голубыми глазами.
О, претихая мати-пустыня!
С нежных отроческих лет и поныне
Я в тебе укрываюсь, спасаюся —
И, поистине, кроме лишь страуса —
Птицы робкой, да кротких газелей,
Никого здесь не видел доселе…
Только с тварями здесь я беседую,
Скудной пищей делюсь – и не сетую…
Слава Господу! – им преуменьшен
Искус мой: не бывало тут женщин,
Ибо с ними, – речистыми, праздными,
Все семь бесов с их злыми соблазнами.
Укрывай же меня, о пустыня,
Ты от жен и вовеки, как ныне!
(Склоняется над работой)
Вблизи слышится шорох и женские голоса.
Помилуй, Бог! Никак вон там, направо, —
Их голоса и быстрые шаги?
ЯВЛЕНИЕ 2
Вбегает ЮНИЯ в сопровождении рабыни. Она чрезвычайно молода и красива, с светло-рыжими волосами и большими, наивными глазами. Ее роскошная темно-голубая одежда порвана и запылена.
Ах, наконец тебя нашла я, авва!
Спаси меня! Спаси и помоги!
Но как, дитя мое? Открой, в чем дело!
Кто оскорбил тебя, кто напугал?
Он, он, губитель и души, и тела!
Да кто он? сарацин или шакал?
Нет, это… это… Но, наверно, отче,
Ты знаешь всё по святости твоей.
Скажи ж – вот эти солнечные очи,
Вот этот лик, что лотоса белей,
Вот этот стан, как обелиски, стройный…
Уж не соблазн ли?
Неужель они
Возвышенного чувства не достойны?
Соблазн и есть. О, Боже, отжени
От девственника это испытанье!
(Отступает от девушки и закрывает глаза руками)
А нежный нрав мой, доброта души,
Изящество и тонкость воспитанья —
Ужель они обречены, скажи,
На грубое одно лишь обхожденье?
Как я не понял сразу, о простец…
Прочь, призрак тьмы! прочь, ада наважденье!
Да что с тобою, мой святой отец?
Какой я призрак? Я – живая дева.
Тем горше. Прочь же, дьявольский сосуд!
Прочь, на соблазн дерзающая Ева!
Неправда! Юнией меня зовут,
И я пришла не для соблазна вовсе…
Ты для того немножко стар, прости!
Так для чего ж?
Садись и приготовься.
О, в ужас можешь ты сейчас прийти!
О, что должна сейчас тебе сказать я!
Но… так и быть, – лишь обещай помочь!
(Помолчав.)
Кого бы, думал ты, в свои объятья
Я чуть не приняла в былую ночь?
Не дьявола ли, дочь моя?
Нет, хуже.
Не ведаю…
Как недогадлив ты!
Узнай же срам мой и сочувствуй: мужа!
Я в том отнюдь не вижу срамоты.
Вот сразу же и видно, что ты, авва,
Сам замуж никогда не выходил!
Представь же: ложе, полумрак лукавый,
И благовонья тяжкие кадил,
И чьи-то странные прикосновенья,
И дикий взор, и жадные уста…
Представь себе, представь!
Ох, искушенье!
Да ты, как я бы, убежал тогда.
Я шла и ночь, и день… Яви ж мне милость —
Прими меня в киновию свою!
На трудное ты, дочь моя, решилась.
Привыкнешь ли к такому житию,
Где – пост, вериги, тяжкие обеты?
Заметно же, что ты, анахорет,
Совсем не нес труднейших тягот света!
Вообрази: там дня такого нет,
Чтоб не было ристалища иль пира,
И всюду, всюду надобно поспеть.
И опротивевшей душиться миррой,
И тесные сандалии терпеть,
И выносить на кудрях обруч тяжкий,
Изнемогать от пляск, до тошноты
Есть пирожки, плоды, миндаль, фисташки, —
Ужасно!.. Ну, а что вкушаешь ты?
Я? – ломоть хлеба с примесью иссопа.
О!.. Только-то? А общество твое
Какое?
Горленки да антилопы.
О, странно же монахов житие…
Вернись домой. Речам моим доверься!
Куда? В тот град? В тот Вавилон, Содом,
Где в моде танец движущихся персей?
Как? Неужель тебе он незнаком?
Теперь, когда глаза мои открылись,
Я не могу его сплясать… А жаль!
Но… пусть тебе покажет Амариллис!
(Подходит к рабыне и приказывает ей)
Увы мне! Стал из скинии сераль!
АМАРИЛЛИС пляшет, подыгрывая себе на флейте. Она извивается всем телом и содрогается грудью. ПАМВА сидит, склонив голову и вздыхая.
Смотри, отец, смотри!
Ох, искушенье…
АМАРИЛЛИС кончает танец и отходит.
Теперь посмей-ка не спасти меня!
Да, видимо, то – воля Провиденья!
Останься здесь… А на восходе дня
Мы в женский монастырь пойдем с тобою,
Но послушание тотчас начни:
Сходи к ручью за свежею водою!
ЮНИЯ берет кувшин и уходит, АМАРИЛЛИС – за ней.
Лишь в эту ночь, о Боже, сохрани!
ЯВЛЕНИЕ 3
Входит ЛОЛЛИИ, поддерживаемый САРАЦИНОМ, видимо, изнемогая от усталости и жажды. Он – стройный чернокудрый юноша в пурпуровом плаще.
Привет тебе, неведомый пустынник,
И просьба изнывающего: дай
Глоток воды иль недозрелый финик!
Ах, ад в моей душе… А здесь… здесь – рай!
(Склоняется на землю)
Вот, сын мой… Телом и душой окрепни!
(САРАЦИНУ)
Ты ж, мурин, удались пока от нас:
Для христианских глаз так благолепней!
САРАЦИН несколько отходит.
Я жажду, путник, слышать твой рассказ.
О, вздрогнул бы бесчувственный папирус,
Когда б ту повесть начертать на нем!
Та, с кем я с детства в дружбе нежной вырос,
С кем страстью пылкой связан был потом,
Меня покинула… И вот для странствий
Вослед за ней – я не жалею сил…
А если б ты родился в мусульманстве,
Ты их бы для другой уж расточил!
Сгинь, эфиоп!
(ЛОЛЛИЮ)
Войди же, сын мой, в келью.
ЛОЛЛИИ уходит в хижину. ПАМВА снова садится за плетенье. САРАЦИН удаляется на задний план и оттуда наблюдает последующую сцену.
Но где ж теперь приют я женам дам?
Тьфу! даже не спорится рукоделье…
Показываются ЮНИЯ и АМАРИЛЛИС.
Ты, дочь моя, с рабой ночуйте там!
(Указывает на огород)
Благослови меня, отец, на бденье:
Хочу всю ночь я каяться в грехах…
Нет, что ты! что ты! – спи. Ведь искушенья
В бессонных и случаются ночах.
(Уходит в хижину, а девушки скрываются за изгородью)
Темнеет, потом начинает сиять луна. САРАЦИН, осторожно оглядываясь, появляется возле огорода.
А-й-й… В небе блещет луна,
Как золотистая фига:
Девушка! Ты ль не юна?
Так через изгородь прыгай!
А-й-й… Как султанш веера,
Пальмы трепещут над нами.
Девушка! Ты ль не добра?
Так напои же устами!
А-й-й… Я, как тигр, черноус,
Вкрадчив и пламенен так же.
Вот мой арабский бурнус:
Девушка, девушка, ляг же!
При этих словах через изгородь ловко перебирается АМАРИЛЛИС.
(Приближаясь к ней)
Аллах! Какой огурчик изумрудный
Послал мне этот скромный огород!
Так знай же: наша радость обоюдна.
Ты, кажется, смельчак и не урод…
А как же ты останешься довольна,
Когда меня вполне уж будешь знать!
(Обнимает ее)
Не глупо ль в эту ночь быть богомольной
И там, в соседстве с дынями, дремать,
Как госпожа моя?
А почему же
Она соседей не возьмет иных?
Бедняжка стала странной из-за мужа.
Он, видишь ли, при первой ночи их
Уж слишком… ну, явил себя мужчиной!
Он молодец, себя таким явив,
Клянусь разбойной честью бедуина!
А я каков?
Да, если не хвастлив…
Скрываются, обнявшись.
ЯВЛЕНИЕ 4
Из-за изгороди появляется ЮНИЯ и садится по одну сторону хижины.
Душна ли ночь иль слишком пахнут дыни,
Но мне не спится… Как горяч мой лоб!
Да, век придется жить мне здесь, в пустыне,
И кушать этот… как его? – Иссоп…
В вериги наряжаться поневоле
И в гости приглашать к себе гиен…
Ой, страшно! Где-то ты, мой милый Лоллий?
Не льва же мне любить тебя взамен?!
(Склоняет голову и дремлет)
ЯВЛЕНИЕ 5
Из хижины выходит ЛОЛЛИИ и садится по другую ее сторону.
У моей любимой так прекрасны руки —
Гибкие, как стебли тамариска…
Но уж не держать их в счастии и муке
Близко, так близко!
У моей любимой так прекрасны губы —
Алые и в форме полудиска…
Ах, когда б прильнуть к ним страстно и негрубо
Близко, так близко!
У моей любимой так прекрасно тело —
Стройное, как инструмент флейтистки…
О, мы с нею были б, если б захотела,
Близки, так близки!
Что слышу я? То – голос не его ли?
О, если это – сон, пусть длится век!
(Встает и идет к ЛОЛЛИЮ.)
Какое счастье! Юния!
Мой Лоллий!
Падают друг другу в объятья.
Скажи, чем объяснить мне твой побег?
Я так страдал!
Молчи, иль я заплачу…
И так любил!
Вот именно, что «так»!
Нельзя ли, друг, любить меня иначе?
Что?!
Вспомни-ка. Лишь воцарился мрак, —
И ум твой сразу точно помрачился:
Ты стал так дик, неистов и суров,
Что даже укусить меня решился!
Как рада я, что снова ты здоров!
О, милая, ты – горленки невинней…
А я… я – просто молодой осел!
Однако что ж ты делаешь в пустыне?
Хочу вести такую ж жизнь, что вел
Здесь этот старец.
Но тогда помедли,
Пока тебе не будет столько ж лет!
Как разобрать: соблазн ли это, нет ли?
Ну, что ж? соблазн?
Какого слаще нет…
Пойдем туда… к тем кактусам расцветшим.
Зачем?
Ты – перл в неведенье твоем!
А ты опять не станешь сумасшедшим?
Нет. Будем уж безумствовать вдвоем!
Уходят.
ЯВЛЕНИЕ 6
Из хижины выходит ПАМВА.
Ох, вот что значит видеть жизнь мирскую!
И непокоен дух, и сны плохи…
Всё слышатся как будто поцелуи
Да вздохи томные… Грехи! грехи!
ЯВЛЕНИЕ 7
Из зелени выходят САРАЦИН и АМАРИЛЛИС.
О, Господи! Опять тот мерзкий мурин
И с ним она, Иродиады дщерь!
Что это ты, отец святой, так хмурен?
Оазис твой – блаженства сень, поверь!
ПАМВА отворачивается от нее.
И огород твой, о пустынник, – чудо!
Там – яблочки Эдема вместо реп!
Изыдите же, грешники, отсюда!
При вас и рай – блудилище, вертеп!
Изыдите, изыдите!
(Гонит их.)
ЯВЛЕНИЕ 8
Навстречу ПАМВЕ идут ЛОЛЛИИ и ЮНИЯ.
Создатель!
Мой гость и… Юния! Она! Точь-в-точь!
О, мракобесница! Не на закате ль
Воздвиглась ты – и пала в ту же ночь?!
Да, отче… Искушенья побороли.
Так нежил свет и ветерок ночной…
Что ты прельстилась!..
Мужем. Это – Лоллий!
Ну, слава Богу, что хоть не другой!
(Отходит и задумывается)
О, госпожа! Вы, значит, помирились
И счастливы? То видно по глазам!
И не по ним лишь только, Амариллис…
Ликуй же, друг! Открылся твой Сезам!
В одном, о дочь моя, всё ж не права ты:
Се – место слез, а не плотских утех!
Но разве я, отец мой, виновата,
Найдя в том месте рай? и разве грех,
Что я блаженство с милым разделила?
Вот если бы тебя, анахорет,
Красавица мирская соблазнила…
Но, к счастью нас двоих, того ведь нет!