Стихнув, скрылись вправо, влево.
Тишь прошла священной рощей…
Только жрица молодая
В черных космах, с ликом мрачным,
В ней бродила, новобрачным
Из травы вьюны свивая.
Призвала ее Олона:
«Слава Плене! Здравствуй, Руя!
Как живешь? Молясь, волхвуя?»
Та согнулась в три поклона,
А сама, смеясь ехидно,
Подает уже по вьюну
Ей, Олоне и Медуну,
Знак им делая бесстыдный.
Потемнела вся царица,
Как богиня в новолунье,
И упала ниц ведунья —
Вверх глаза поднять боится.
Вдруг смягчилась Золотая:
«В этот день и в этой роще
Дождалась моей ты прощи.
Но такая не всегда я.
Подыми же лик свой бледный!
Видишь этого русина?
Я беру его за сына,
Стол дарю ему наследный!»
В этот миг молодожены
По извилистым тропинам
Шли к светлеющим стволинам,
Чтоб предстать пред лик Олоны.
Темнокудры, белокуры,
Юныш-див с юницей-дивой.
Вид супругов – горделивый,
А супруг – слегка понурый.
Но во всех очах услада,
В каждой поступи утома.
Ах, Олоне всё знакомо!
«Дай, богиня, всем им чадо!»
Улыбнулась робким, хилым,
Покумиться посулилась
И тихонько удалилась
Со своим Медуном милым.
Кликнул лебедь вслед, горюя,
В серебристом переплеске,
А в зеленом перелеске
Их следила, злобясь, Руя.
Но они не замечали —
Шли, сердцами вновь смутяся,
От любви ли все светяся,
От вечернего луча ли…
Сноп тридцатый жнут заходы,
День живет Медун тридцатый
Средь малиновой палаты,
Где лазоревые своды.
Всё он время при Олоне,
При улыбчивой царице —
Ходит следом иль садится
В ножках снега убеленней.
Поутру они с ним двое
Посещают непременно
Меднотынный двор военный,
Где ученье боевое.
Там, на стрельбище широком,
Черепа торчат, как тиры,
И зияют глаз их дыры
В небе розовом высоком.
В них-то камни, копья, стрелы
Дивки юные бросают, —
Груди девии сияют,
Наги, потны, загорелы.
Впереди, гневна, как кречет,
Рудокудрая, литая,
Воевода Волотая,
Их уча, свой дротик мечет.
Иногда и Золотая
Вдруг спускала лук с уменьем, —
И глядела с восхищеньем
Рать девичья молодая.
На Медуна ж не глядела,
Словно был он враг презренный!
Он же был стрелец отменный,
Верный глаз имел и смелый…
После, днем, они с Олоной
Посещают, как потребно,
Сребротынный двор судебный,
Где идут дела закона.
Там, над солнечным помостом,
Встал навес с дубовым билом —
Сень голубкам белокрылым
И сорокам белохвостым.
А под ним, стары и чинны,
Дивки в кожаных рубахах,
В оловянных тусклых бляхах,
Разбирают громко вины.
Выше всех их, наблюдая,
Чтоб они не обманулись,
Бдит судья большая Юлис,
Беловласая, худая.
Иногда и Золотая
Суд судила с разуменьем, —
И внимала с восхищеньем
Рада женская седая.
О Медуне ж, как ребенке,
Лишь шепталась удивленно.
Он же был русин смышленый,
Ум имел живой и тонкий…
Ввечеру они с царицей
Посещают неизменно
Двор при храмине священной,
Где служенье Плене длится.
Там, на требище огромном
Льется кровь тельца иль птицы.
Солнцем идол золотится,
Многогрудый, с ликом темным.
Подле, в ладанках, в холстине,
Дивки, девы-вековухи,
Величавы, бледны, сухи,
Стройно молятся богине.
Посредине жрица Руя
Овевает белый камень,
Сберегает алый пламень,
Бормоча, скача – чаруя.
Иногда и Золотая
Выступала с чарым пеньем, —
И склонялась с восхищеньем
Свита девья пожилая.
А к Медуну, как к мужчине,
Относилася брезгливо.
Он же юныш был стыдливый,
Плоть имел ягнят невинней…
Кроме этих попечений
О житье-бытье народном
Часом шли они свободным
Чрез дворцовые ступени
В царский двор золототынный,
Где телицам белорогим,
Кобылицам белоногим
Стойлищ ряд построен длинный.
Там, в хранилище закрытом
Свет сияет переливный, —
Спят в кубышках тины, гривны,
С изумрудом, с маргеритом.
И лежат во тьме подполий
Холст беленый, холст суровый,
Серебристый мех бобровый,
Золотистый мех соболий.
И живут при том богатстве,
Стерегут его почетно
Без другой нужды работной,
Меж собою в дружном братстве,
Ото всех в великой славе
Три Олониных супруга,
Три былых любимых друга
Дивы – Згара, Уго, Славий.
Хлеб едят духмяный, сдобный,
Пьют медвяные напитки —
Есть всего у них в избытке,
Но они грустны и злобны.
Ибо, если уж любила
Краткий миг кого Олона,
Любит тот неутоленно,
И умрет любовь с могилой!
Но теперь, когда Медуна
Вдруг приблизила царица,
Стал в их жилах гнев струиться
Молний злей, сильней падуна.
Раз зашла во двор Олона
За цветным своим нарядом,
И Медун держался рядом,
Бледен бледностью влюбленной.
Три ключарника-супруга
Пред царицей собралися:
Подал Згара плащ ей лисий,
Ткань лазоревую Уго,
Славий тонкие застежки
С желтоватым камнем лунным, —
И заметился Медуном
Глаз ревнивых взгляд сторожкий.
За царицею красивой
Вышел он, о них гадая,
И сказал ей: «Золотая!
Кто – те три угрюмых дива?»
И ответила Олона:
«Мне они мужьями были.
Их уста мои любили,
Осчастливливало лоно».
И добавила с причудой,
Рот свой нежный усмехая:
«Хороши взяла меха я,
Платья выбрала не худо».
Той же ночью, жаркой, краткой,
Занемог стрелец прекрасный
Болью сладостною, страстной,
Знойной, юной лихорадкой.
Видел милое он тело,
Тело, белое, как пена…
А безжалостная Плена
На бессонный лик глядела.
Всё идет своей чредою,
Как по верному гаданью:
За любовной скачет данью
Бог Зорива со стрелою.
Дни Медуна непокойны,
Дни Олонины тревожны,
И глядят они на ножны,
Хоть и слуху нет про войны.
Стали тягостней, короче
Неизбежные их встречи,
Стали спорчивее речи
И разгарчивее очи.
Но она же миловала
Кудри черные украдкой,
Целовал тайком он сладко
Край цветного покрывала…
А кругом гуляло лето,
Сыто желтым, пряным злаком,
Пьяно красным, сонным маком,
В голубой тростник одето.
Стало в пущах больше ягод,
Синих, розовых и черных,
А в жилищах приозерных —
И веселостей, и тягот.
Стало вод прозрачных меньше:
Наводнили их купавки.
Стали шалы, словно мавки,
Толпы вольных дивьих женщин!
И Олона изменилась —
Наряжалась, притиралась,
Прогнала из черт усталость,
А из поступи – унылость.
На заре в опочивальне
Уж гостила дружка Йинка,
Вся кругла, как жемчужинка,
С ликом зернышка овальней.
Приносила ворох хмеля
И указывала на лес, —
И взволнованно смеялись,
И застенчиво краснели.
На закате же в светлице
Уж гостила бабка Ула,
Как валун большой, сутула,
А лицом темней землицы.
Приносила уйму зелий
И указывала на лес, —
И таинственно шептались,
И угадчиво немели.
Вот однажды, с белой башни,
Где злаченые перила,
В ширь Олона взор вперила,
Молвя с грустью невсегдашней:
«О, Медун, заутра бойся
Оставлять мои палаты!
В заповедный бор заклятый
Даже в самый жар не кройся!»
И добавила Олона:
«Будет пляс там дикий, шумный,
Лошадиный скок безумный,
Ибо завтра – День Червленый, —
Праздник меда собиранья,
А иначе – жен владенья,
Всех юнцов возьмут под тенью
Их хотенья, их игранья».
И пошла уж от Медуна
Горных ласточек невинней,
Вся в белеющей новине
Под косой золоторунной.
А заутра встал Медун уж,
Полон думою ревнивой:
«Иль, русин, я хуже дива?
Или я, Медун, не юныш?»
И в полдневный зной несносный
В бор пошел он заповедный,
Где, как рать, громадны, медны,
Вмиг его обстали сосны.
Средь алеющей поляны
Никли ульи, пусты, сладки,
Вкруг легли сотов остатки
И с пахучим медом жбаны.
И Медун прилег на корни,
Опаленный, истомленный,
Прелесть белую Олоны
Вспоминая всё упорней.
Вдруг по смольной, вольной дали
Понеслося ржанье с гиком, —
И к нему в веселье диком
Жены конные помчали.
Гнулись к огненным кобылам,
Огневые вили гривы
И вопили: «В честь Зоривы
Ты ожги, ожги нас пылом!»
На телах – одежд обрывки,
А на лицах всех – личины,
Чтоб не ведали мужчины,
Кто – они, лихие дивки!
И божественные мухи —
Медуницы золотые
В космы их вплелись густые
Иль серьгой висели в ухе.
Сзади – юноши, все пеши,
Как рабы, все окруженны,
Еле шли, изнеможенны,
Словно их замучил леший.
Дружно женщины сомкнулись
Пред встревоженным Медуном
И за ним, прекрасным, юным,
Сотней рук уж потянулись.
Но глядел он исподлобья,
Он отталкивал те руки, —
И взялись они за луки,
Ухватилися за копья.
Не страшась, лишь негодуя,
Крикнул он: «Не быть полону!
Я люблю одну Олону
Я хочу лишь Золотую!
С ней любовь моя и гибель!»
Под удар чело склонилось…
Но орда снялась и скрылась,
Саранче ль подобно, рыбе ль…
Лишь жена полунагая,
В кудрях, солнышка рыжее,
Вдруг к его прильнула шее,