Сначала было большое пятно яркого, желто-оранжевого пламени, ринувшееся в стороны из-под основания ракеты. Вроде бы пламя выглядело нормально, но я почувствовала укол тревоги, как если бы увидела горящее здание. В следующий миг и пламя, и ракета скрылись в такой мощной темно-красной огненной волне, что тревога отступила: зрелище не напоминало ничего из когда-либо виденного, его не с чем было сравнить. Огонь разделился на два гигантских крыла, будто гидрант извергал пламя вверх, прямо к зениту, и меж крыльев ракета поднималась в черное, как смоль, небо так медленно, что казалось, будто она висит в воздухе: бледный цилиндр со слепяще-белым овалом света у основания, как перевернутая свеча с пламенем, направленным в землю. Вдруг я осознала, что вокруг стоит почти полнейшая тишина, и я слышала лишь птиц, уносящихся дальше от огня. Ракета ускорилась, слегка наклоняясь, и ее белое пламя оставляло длинный синеватый спиралевидный след. Она поднялась высоко в небо, и темно-красный огонь превратился в лавину коричневого дыма, когда до нас дошел звук: то был длинный и жесткий треск, напоминающий не раскаты, а скрежет и хруст, будто пространство распадалось на части. Однако этот шум казался неважным, так как звук запоздал и ракета была далеко, но было странно осознавать, что прошло всего несколько секунд. Я непроизвольно помахала ракете и, услышав аплодисменты, присоединилась к ним, подхватывая общий ритм. Невозможно было смотреть на поднимающуюся ракету без эмоций, необходимо было действием выразить охватившее всех чувство: не просто триумф, а ощущение того, что свободное движение белого объекта – единственно значимое событие во всей Вселенной. Ракета была практически над нашими головами, когда ее окутала вспышка золотого пламени. Я забеспокоилась, подумав, что что-то пошло не так, затем услышала новый взрыв аплодисментов и поняла, что произошло отделение второй ступени. Когда мы вновь услышали громкий звук, огонь превратился в маленькое облако дыма. В момент отделения третьей ступени ракета была еле видна: казалось, она сжимается в размерах. Короткая вспышка, белое облако пара, отдаленный треск – и, когда облако рассеялось, ракеты уже не было.
Такими были те семь минут.
Что люди ощущали после? Аномально высокую сосредоточенность на сиюминутных потребностях: например, спотыкаясь о гравий, найти нужный автобус. Им пришлось сосредоточиться на обыденном, поскольку они знали, что сейчас никто ни о чем не думает, потому что ни у кого не осталось умственных сил и мотивации на какое-нибудь немедленное действие. Разве можно просто так выйти из состояния чистого восторга?
Только что мы видели, по сути, концентрированную абстракцию величия человека – и не в искусстве, а в реальности.
Смысл увиденного заключался в том, что языки темно-красного пламени символизировали катаклизм, который, если бы произошел в природе, мог бы уничтожить жизнь на Земле, и зрители знали, что увиденный ими катаклизм спланирован и контролировался человеком, что эта невообразимая мощь управлялась его мощью и, покорно служа его цели, поднимала в воздух космический корабль. Люди понимали, что это зрелище стало не результатом сил неодушевленной материи, как, например, северное сияние, или случайностью. Они знали, что все представленное было сделано человеком и означало величие, что для этой цели потребовалось множество немалых и последовательных усилий и что человек одержал победу, победу, победу! В кои-то веки, хоть и на семь минут, худшим из тех, кто видел это, пришлось почувствовать не ничтожность человека по сравнению с Большим каньоном, а величие человека и безопасность природы, когда он ее подчиняет!
Никто не сомневался, что увиденное нами было демонстрацией лучшего, что есть в человеке; именно оно стало причиной такого интереса к событию и изумленного онемения как его последствия. И никто не сомневался, что запуск «Аполлона-11» был достижением человека как рационального существа, достижением разума, логики, математики и бесконечной преданности абсолютности реальности. Не знаю, как много людей смогут соединить эти два факта.
Следующие четыре дня были вырваны из обычного мирового распорядка, словно глоток свежего воздуха для человека, страдающего от хронического удушья. До этого более 30 лет газеты не писали ни о чем, кроме бедствий, катастроф, предательства и увядания человека, «грязном белье» разрушающейся цивилизации; их голос стал долгим, постоянным воем, рупором неудач, звуками восточного рынка, где прокаженные бродяги соревнуются в том, кто покажет больше язв. Теперь газеты писали о достижениях человека, передавали его триумф, напоминали нам, что человек все еще существует и действует в соответствии со своей природой.
Эти четыре дня были пропитаны ощущением того, что мы смотрели на великолепное произведение искусства, пьесу, у которой была лишь одна тема: сила человеческого разума. Один за другим выполнялись опасные маневры полета «Аполлона-11», которые казались не требующим усилий совершенством. Маневры доходили до нас в виде кратких, резких звуков, транслируемых из космоса в Хьюстон, а из Хьюстона на наши телеэкраны, звуков, сочетающихся с рядами цифр, переведенными для нас комментаторами, которые наконец избавились от фальшивой уклончивости и говорили с предельной ясностью.
Даже самый закоренелый скептик в мире не мог игнорировать тот факт, что доносившиеся до нас звуки указывают на события, происходящие далеко за пределами земной атмосферы. И в то время, как он вопил о своем одиночестве, «отчужденности» и страхе пойти на вечеринку, полную незнакомцев, три человека плыли в хрупкой капсуле во тьму неизвестности и одиночества космоса, с Землей и Луной, подвешенными, как теннисные шарики, впереди и позади них, со своими жизнями, отданными во власть чисел на сделанных человеческим разумом компьютерных панелях. Чем легче казалось их путешествие, тем больше было напоминаний о том, как много сделано на этом пути. Никакие чувства, прихоти, инстинкты или счастливое стечение обстоятельств этих астронавтов или людей, стоящих за ними, – от крупнейшего ученого до рабочего, завинчивающего гайки космического корабля, – не в состоянии совершить такой подвиг, и в эти дни мы наблюдали подлинное воплощение основной способности человека: его рациональности.
Над всей миссией «Аполлона-11» сияла аура триумфа, с запуска и до ее завершения. Вероятность успеха увеличивалась с каждым днем полета до Луны. Нет, не потому что успех был гарантирован (он никогда не гарантирован человеку), а потому что цепь событий создавала предварительное условие успеха: эти люди знали, что они делают.
Ни одно событие в современной истории здесь, на Земле, не было таким волнительным, как три момента в ходе миссии: первый, когда на изображении неподвижного имитационного модуля на телевизионных экранах появились слова: «Лунный модуль совершил посадку»; второй, когда тусклая, серая тень настоящего модуля, дрожа, появилась на экране; и третий, когда ярко-белое пятно, Нил Армстронг, сделал бессмертный первый шаг. Здесь я ощутила страх, думая о том, что он скажет, ведь в его силах было разрушить значимость и славу момента, как сделали это в свое время астронавты миссии «Аполлон-8»[54]. Нил Армстронг подобного не повторил. Он не сделал ни одной отсылки к Богу, он не преуменьшил рациональность своего достижения, отдав дань противоположным силам, то есть иррациональному. Он говорил о человеке. «Это маленький шаг для человека и гигантский прыжок для человечества». Вот что он сказал.
Свою личную реакцию на миссию «Аполлона-11» я могу выразить перефразированным отрывком из романа «Атлант расправил плечи», который постоянно вспоминался: «Почему, глядя на эту миссию, я ощутила радостное чувство уверенности? Огромные очертания никак не вмещали в себя два нечеловеческих по своей природе понятия: беспричинно и бесцельно. Каждая часть миссии являла собой обретший материальный облик ответ на вопросы “Почему?” и “Зачем?” – как ступеньки жизни, курса, избранного той разновидностью разума, который я почитаю. Миссия стала моральным кодексом, примененным на практике в космосе».
Сейчас, вернувшись к земным делам, хочу коротко ответить на вопросы, возникшие в контексте миссии. Может ли государство быть вовлечено в космические проекты? Нет, не может, если не затрагиваются военные интересы: только в этом случае государству не просто надлежит, но и вменяется в обязанность. Однако научные исследования как таковые являются сферой, куда государство не должно вмешиваться.
Но это политический вопрос, и он относится к финансированию лунной миссии или к способу, которым эти деньги были получены, и к управлению проектом. Он не затрагивает характера самой миссии и не меняет того факта, что она стала превосходным технологическим достижением.
Оценивая эффективность различных компонентов, вовлеченных в любой крупный проект смешанной экономики, нужно руководствоваться вопросом: какие из них были результатом принуждения, а какие – результатом свободы? Не принуждение, не физическая сила и не угрозы создали «Аполлон-11». Ученые, технологи, инженеры, астронавты – свободные люди, действующие по собственному выбору. Различные части корабля были произведены частными промышленными концернами. Из всех видов человеческой деятельности наука – сфера, наименее подверженная влиянию силового воздействия: факты реальности не подчиняются приказам. (Это одна из причин, по которым наука погибает под властью диктатур, хотя технология и существует еще какое-то время.)
Говорят, что без «неограниченных» ресурсов государства такой проект никогда не был бы реализован. Да, не был бы – в данный момент. Но это будет сделано, как только экономика будет готова. Такое уже было. Первая трансконтинентальная железная дорога в США была построена по указу правительства, на средства от государственных субсидий. Она превозносилась как великое достижение (каким она отчасти и была). Но ее строительство вызвало экономические перекосы и политические беды, за последствия которых мы все еще расплачиваемся.