31Либертарианство: извращение свободыПитер Шварц
Сжатая версия статьи, опубликованной в журнале The Intellectual Activist в мае‒июне и декабре 1985 г.
Либертарианское движение приобрело незаслуженную репутацию. Оно подвергалось нападкам за выбор ценности свободы как абсолюта. Его презирали консерваторы за превознесение свободы над традицией и авторитетом, а либералы – за превознесение свободы над равенством и гуманизмом.
Оба лагеря ошибаются. Либертарианство заслуживает лишь одно критическое замечание: оно не ценит свободу. Если бы оно преуспело, то разрушило бы остатки сохранившейся в этой стране свободы гораздо быстрее, чем самый яростный враг свободы.
У либертарианства нет философии – вернее, это движение отрицает потребность в интеллектуальной основе для своих убеждений. Многотомные научные издания, защищающие либертарианство, сами по себе бессмысленны, поскольку истинная позиция либертарианца состоит в том, что ему не нужна никакая защита. Мюррей Ротбард[123], широко известный как основатель либертарианского движения, ясно это выражает, представляя главный аргумент в пользу свободы.
«Должно ли быть принуждение к добродетельному действию (как бы мы его ни определяли) или оно должно оставаться во власти свободного выбора индивида?» – спрашивает Ротбард. И отвечает: «Чтобы быть хоть как-то добродетельным, действия человека должны быть свободными… Дело в том, что никакое действие не может быть добродетельным, пока оно полностью не свободно». Следовательно, свобода – предпосылка любой добродетели и может быть обоснована без знания добродетели как таковой. Другими словами, мораль не имеет отношения к вопросу свободы. «Свобода необходима для достижения любой цели человека», – настаивает Ротбард [курсив добавлен][124].
Как человек может определить требования добродетели, если не знает, что такое добродетель? Ротбард не задается вопросом, в чем необходимость понятия добродетели, из чего оно состоит или как его объяснить. Не понимая природы добродетели, он продолжает утверждать, что свобода – это то, без чего добродетель невозможна. Его рассуждения выступают попыткой извратить, а точнее перевернуть, логическую иерархию этики и политики: можно ничего не знать о первой, чтобы устанавливать принципы второй.
Поскольку фундаментальный вопрос этики состоит в определении того, что такое благо, то именно она должна определять уместность или недопустимость применения силы. Например, если благо (как многие думают) – это следовать божественным предписаниям, то предотвращать распространение порнографии, или ограничивать употребление алкоголя, или восхвалять атеизм будет добродетелью, даже с применением силы. Если молитва – это долг, если действие само по себе – благо, независимо от знания или рациональных интересов человека, то почему бы не заставить индивида молиться во имя славы Господней? Сколько «грешников» за всю историю человечества было убито и подверглось пыткам, чтобы спасти их души и удовлетворить Бога? Какое логическое значение имеет несогласие жертвы в этой концепции блага?
Нельзя заставлять людей верить в существование того, что находится выше их понимания, а затем утверждать, что свобода, означающая право действовать, исходя из суждений собственного разума, – предпосылка добродетели. Моральная система, призывающая человека уступить свой разум высшему авторитету, несовместима с принципом, что индивид должен прожить жизнь, руководствуясь собственным мышлением. Если послушание – это добродетель, то свобода мысли и действия не может быть правом.
Большинство светских моральных систем тоже конфликтует с принципом свободы. Если благо – это эгалитарное общество, то отнимать деньги у богатых и отдавать их бедным будет добродетелью. Если благо – то, что доставляет наибольшее удовольствие наибольшему числу людей, то добродетелью будет убить кучку «нежелательных людей» по решению большинства. Если благо – это слияние «нереального я» индивида с коллективным и органическим целым всего человечества, то установить тоталитарное государство будет добродетелью.
Зло применения силы состоит в том, что сила отрицает разум. Она заставляет жертву действовать не на основе ее независимых суждений, а под дулом пистолета. Только если разум выступает добродетелью, сила считается грехом. Придерживаться разума как добродетели требует от человека особенной моральной системы. Здесь требуется мораль, критерий которой – человеческая жизнь и которая признает, что выживание человека зависит от его рациональности. Именно на таком этическом основании можно показать, что применение силы направлено против жизни и потому аморально. При таком подходе свобода действительно выступает предпосылкой добродетели.
Но если разум не является моральной ценностью, если в основе добродетели лежит догматичный долг или субъективные желания, то человеческое понимание добра и зла просто не имеет значения для морали и фактически ей препятствует. Тогда нет оснований запрещать применение силы в отношениях между людьми, и более того: сила становится незаменимой для соблюдения недоказуемых моральных императивов. Без разума нет места соглашениям и разногласиям, кроме как с помощью кулаков и пуль.
Вопреки всем фактам, либертарианство утверждает, что нет необходимости ни в концепции индивидуальных прав, ни в моральной системе, ни в философских идеях, а нужна лишь либертарианская максима о «свободе» как предпосылке достижения ценностей человека независимо от степени их иррациональности.
Эти бессмысленные рассуждения ставят под либертарианский зонт даже марксизм и нацизм. В конце концов, ценности освобожденного пролетариата или чистой арийской расы можно достичь, должны бы возразить либертарианцы, только благодаря добровольным действиям. Марксистам и нацистам не нужно отвергать свои философские теории: им лишь нужно призвать владельцев заводов отдать свою собственность государству, а владельцев издательств – подчиниться взглядам Министра пропаганды, а евреев – маршем пройти к газовым камерам… и все это добровольно! Если гитлеры и сталины хотят внедрить в государстве добродетель абсолютного подчинения, скажет им Ротбард, они должны убедить людей подчиниться добровольно. Другими словами, цели варваров и убийц достигаются только при политической свободе.
Нет ничего антилибертарианского в основных моральных предпосылках диктатуры. Этические ценности и цели Советской России и нацистской Германии (как и любых других) полностью соответствуют либертарианству; а вот их средства принуждения – нет.
Либертарианство – одна из версий морального субъективизма. Здесь все ценности равнозначны и поэтому не имеют отношения к вопросу о политической свободе. Следовательно, этика полностью исключается из либертарианского учения. Не должно быть и намека на мнение относительно моральных ценностей.
Например, в 1978 г. в программе Либертарианской партии появилось высказывание по вопросу о расовой дискриминации: «Мы презираем фанатизм как иррациональное и отвратительное явление»[125]. Впоследствии это утверждение было признано несовместимым с либертарианством. «Такому морализму просто нечего делать в нашей программе, – сказал бывший председатель партии. – Фанатизм не противоречит основным принципам либертарианства… Презирать его – значит выносить моральное суждение, а не делать политическое заявление»[126].
Во втором разделе программы, посвященном здравоохранению, предлагалось презирать государственные ограничения в отношении научных исследований, особенно «попытки прекратить изучение рекомбинантной ДНК, которое привело к способу увеличивать запас таких полезных для человека белков, как инсулин, и приоткрыло тайну наследственных заболеваний, структуры бактерий, вирусов и характера иммунной реакции»[127]. Это утверждение также было признано недопустимым, так как «научные исследования и улучшения медицинских технологий – это ценности, которым нет места в программе Либертарианской партии… А как же те либертарианцы, которые не ценят изучение рекомбинантной ДНК?»[128]
Ведущий либертарианский писатель и оратор Уолтер Блок[129] подтверждает неприязнь движения к моральным принципам. Он спрашивает, должно ли либертарианство «быть честным и правдивым» и должно ли оно вовлекать не просто «бесплотную идеологию», а «оживляющий идеал или дух, который придаст движению цель». И отвечает уклончивым «нет». «Нашему движению достаточно бесплотной идеологии, то есть ее принципа неагрессивности. Любой дополнительный “оживляющий идеал” или “дух” без всякой необходимости и несправедливо заставит уйти настоящих либертарианцев, ведь несмотря на их согласие с запретом применения силы, они могут не сойтись с этим неопределенным и невыразимым “духом”». Относительно вопроса честности: «Ложь не нарушает принципы либертарианства… вы никому не должны говорить правду, если вам за это не платят»[130].
Уолтер Блок прав: либертарианство несовместимо с ценностями как таковыми. Если для этого движения мораль неприемлема, то ни одна мораль и не может быть приемлемой. Не может быть одобрения научного прогресса или честности, не может быть критики иррациональности. Однако Блок так и не усвоил, что, как только устраняется этика, все ценности становятся необоснованными и должны быть отвергнуты, включая свободу. Либертарианство, например, не может оспаривать тот факт, что социальная медицина разрушает профессию врача: почему здоровье должно быть ценностью? Либертарианство не может обвинить государственные школы в невозможности настоящего образования: почему оно должно быть ценностью? Либертарианцы не в состоянии заявить, что регулирование цен