разрушает производительность экономики: разве производительность и благосостояние являются ценностями? Требует ли справедливость индивидуальной свободы? А как же те либертарианцы, которые считают, что справедливость бессердечна и жалость морально предпочтительнее? Является ли злом принуждение, когда оно вмешивается в человеческое стремление к счастью? А как же те либертарианцы, которые считают счастье грехом? Должна ли свобода поддерживаться, поскольку выступает средством достижения всего, что ценит человек? А как же те либертарианцы, кто превозносит жизнь, наполненную страданием и разочарованием, кто считает добродетелью отказ от ценностей, а не их достижение?
Если бы либертарианство придерживалось своего отрицания сферы морали, если бы оно перестало незаметно подсовывать ценностные суждения, чтобы придать своим утверждениям обманчивую форму связности, то оно ничего не смогло бы сказать в защиту свободы.
Пренебрежение к идеям выходит далеко за пределы этики. Либертарианство отрицает не только моральные принципы, но и все философские идеи. Мюррей Ротбард утверждает, что у него есть философия, но, как и следовало ожидать, считает ее несущественной. Он пишет: «Как политическая теория либертарианство – коалиция последователей многих философских (или нефилософских) течений, среди которых эмотивизм, гедонизм, кантовский априоризм и многие другие. Я обосновываю либертарианство теорией естественных прав, встроенной в более широкую систему естественных законов Аристотеля и Джона Локка, а также онтологией и метафизикой реализма. Хотя те из нас, кто разделяет эту позицию, считают, что только последние дают достаточные обоснования для индивидуальной свободы, но, скорее всего, здесь идет спор внутри либертарианского лагеря о надлежащей основе движения, чем о самой доктрине» (курсив добавлен)[131].
Это высказывание отражает глубокое презрение Ротбарда к идеям, даже к собственным. Если он считает, что только аристотелевская система может дать «основу» либертарианства, то как он может называть последователей «эмотивизма, гедонизма и кантовского априоризма» членами того же лагеря? Если эти сторонники выдвигают ложные аргументы, основанные на ложных предпосылках, то как он не видит, что тем самым подставляет свои же доводы в пользу свободы? Если советник по инвестициям скажет людям покупать золото, так как думает, что цена на золото вырастет и его доверители разбогатеют, а набожный индус, считающий богатство злом, скажет людям покупать золото, так как думает, что оно упадет в цене и люди обеднеют, то эти двое не приходят к одному и тому же заключению, хотя оба говорят: «Покупайте золото». То же самое относится и к последователям Аристотеля и Канта, когда оба мыслителя говорят: «Свобода – это благо». Только полное пренебрежение контекстом и смыслом понятий позволило приравнять обе точки зрения.
Ротбард говорит и о том, что лишь одно философское основание может оправдать свободу, и о том, что либертарианству удобно как с любым основанием, так и без него. Это означает, что свобода не нуждается в объяснении и что Ротбард считает любые дискуссии, в том числе и собственные размышления, о надлежащем обосновании бессмысленным педантизмом.
Представьте себе защитника капитализма, который присоединяется к социалистам на демонстрации против администрации президента Рейгана. Должен ли он закрыть глаза, как на незначительную деталь, что, по его мнению, Рейган слишком мягок с Россией и слишком терпим к расходам на социальное обеспечение, в то время как социалисты уверены в том, что Рейган слишком жесток с Советами, а его поправки в бюджет слишком драконовские? Неужели здравомыслящий человек отверг бы это расхождение во мнениях как простой спор внутри лагеря об «обосновании», а не о важнейшей причине нежелательности Рейгана? Хотя именно так поступают либертарианцы по вопросу о желательности свободы.
Согласно логике, невозможно понять смысл принципа неприменения силы без философского обоснования. И невозможно практически применить этот принцип в политическом контексте без разработки кодекса прав, особенно прав собственности. Без такой основы свобода может означать что угодно, начиная с социализма, предлагающего «свободу» от закона спроса и предложения, и заканчивая дзен-буддизмом со «свободой» от закона противоречия.
Однако кодекс прав может быть установлен только через обращение к моральной системе. Права относятся к свободе действий в социальном контексте, и нельзя знать, как человек должен действовать в качестве члена общества без понимания того, как человек должен действовать сам по себе. Также этика – продукт воззрений на человека и на реальность. Другими словами, чтобы прийти к нужному пониманию и объективному обоснованию свободы, необходима философия. Необходимо начать с понимания реальности как постижимой и человека как рационального существа, который полагается на свой разум в качестве единственного средства познания и выживания. Затем нужно установить человеческую жизнь как стандарт ценностей, а мораль – как принципы, определяющие первостепенные действия для сохранения и поддержания жизни человека. Поскольку жизнь поддерживается мышлением и действиями, то у человека должно быть право думать и действовать, а также сохранять результаты своих мыслей и действий, что означает: право на жизнь, свободу и собственность. Поскольку применение силы парализует разум человека, то сила рассматривается как зло. Поскольку сила нарушает права, то она должна быть объявлена вне закона. Отсюда вывод: свобода – это фундаментальное общественное благо.
Нельзя защищать понятие свободы без такой философской основы. Однако в сердцевине либертарианства – отрицание этой сущностной связи. Либертарианцы не показывают ничего, кроме презрения к фундаментальным идеям. Они очерняют саму идею фундаментальных идей. Либертарианство хочет отстаивать лишь конечный продукт, то есть свободу, игнорируя его источник, философию. Его приверженцы не видят логику и упорядоченность идей, только беспорядочный поток представлений, и чувствуют свою власть навязывать его кому угодно, в любое время и в любой последовательности, по собственному настроению.
Что такая позиция говорит о стремлении практического обретения свободы? Если свобода не представляет угрозы для доминирующих в сегодняшней культуре идей, то откуда возникает такое сопротивление? Если идеал свободы лишен интеллектуального содержания и противоречий, если он совместим со всеми философскими направлениями и всеми ценностями, если он, как говорит Ротбард, «необходим для достижения любой цели человека», то какие идеи нужны для того, чтобы идеал свободы обрел широкое признание? Должно быть, либертарианцы ответят: «Никакие».
Согласно исходной предпосылке либертарианства, идеологическое наставление невозможно. Могут ли либертарианцы убедить людей в истинности конкретной философии? Одна философия не хуже любой другой. Могут ли они указать на ошибки различных философских течений? Даже ложные философские взгляды совместимы с понятием свободы. Могут ли они показать, как определенные моральные ценности противоречат свободе? Нет, не могут. Но если ложные идеи не являются проблемой, а верные идеи – решением, то что объяснит наше постепенное смещение в сторону этатизма и что может обратить его вспять?
Ответ указывает на новый виток в развитии размышлений либертарианцев: их версию марксистской теории классовой борьбы.
«Американское общество разделено на два сословия: угнетаемые государством и наделенные с его стороны привилегиями – и управляется правящей элитой», – говорят представители радикальной группы Либертарианской партии[132]. Следовательно:
«Либертарианский анализ классов – ключевой теоретический инструмент, незаменимый способ решения сложных стратегических и тактических вопросов. Важнейший элемент в либертарианской теории социальных изменений состоит в четком моральном и политическом разделении между теми, кто распоряжается государственной властью, и теми, кто такой привилегии лишен, между теми, кто управляет, и теми, кем управляют… Наше либертарианское мировоззрение становится более четким, когда мы проводим политическую линию между двумя противоборствующими классами, обладающими взаимоисключающими отношениями с государством. На чьей вы стороне? Защищаете ли вы государство? Или вы на стороне народа?»[133]
Согласно процитированной точке зрения, относительно свободы нет интеллектуального конфликта. Народ попросту держится в цепях правящей элитой, которая смогла взять под контроль государственный аппарат принуждения. Каждая группа преследует свои врожденные «классовые интересы». По неизвестной причине массы вынуждены искать свободы, а правящие бюрократы – власти.
Какое оружие собираются использовать либертарианцы в этой борьбе, если образование бессмысленно? Отказ от разума влечет за собой применение силы. Таким образом, в либертарианском стремлении к социальным изменениям остался лишь один вариант борьбы: насилие.
Либертарианцы хотят изменить существующую систему не силой аргумента, а обычной силой. И некоторые открыто об этом говорят. «Дело в том, что ни один правящий класс никогда добровольно не отдавал свою власть, и если движение за радикальные социальные изменения этого факта не осознает, то никогда не достигнет своих целей», – говорится в Libertarian Vanguard, «радикальной» газете либертарианского движения. Американская «существующая система не может быть реформирована или исчезнуть сама по себе: внепарламентские действия – вот, что нас ожидает»[134].
Цель либертарианцев – опрокинуть правительственную элиту через вооруженную борьбу. Поле битвы либертарианцев – это не академические залы или колонки газет, а улицы и подворотни. В свою армию либертарианцы набирают не вооруженных убедительными аргументами людей, а бездумную орду, жаждущую наброситься на «систему» и государство с автоматами и ручными гранатами. Вот как в