К сожалению (и здесь я ненадолго перейду к грустной теме), слабые люди часто что-то хотели от Айн Рэнд и пытались затесаться в круг ее приближенных. Одни хотели построить карьеру на ее славе. Другие жаждали безопасности, которую находили в ее одобрении. Третьи были искренни в молодости, но по мере взросления становились антиинтеллектуалами. Эти люди подстраивались под Айн Рэнд, чтобы получить от нее желаемое.
Обычно у них был намек на философскую образованность, встретить которую Айн Рэнд отчаянно мечтала. Они были бойкими, красноречивыми, иногда блестящими. Они впитывали поверхностные характеристики интеллектуального стиля и воззрений Айн Рэнд и затем их имитировали. Она была открытым человеком, поэтому они часто знали, что она хочет от них услышать, и убедительно это озвучивали. Несмотря на отсутствие интереса к философии, а иногда и презрение к основам основ, они нередко были способны преподнести себя как экспертов. Айн Рэнд стала не единственным человеком, который поддался этому фантому. Я знал большинство этих людей и был очарован ими больше нее.
Общение с Айн Рэнд они заканчивали отвращением и даже ненавистью к ней. В конце концов царство идей им наскучивало, и они уставали от необходимости подавлять свое «истинное я» для поддержания интеллектуальной страсти. Наступал момент, когда они переставали терпеть приверженность Айн Рэнд морали. Для нее моральные принципы были требованием для выживания человека, доказанные обращением к глубочайшим предпосылкам философии. Эти принципы были противоположностью роскоши и социальным условностям, то есть ответами на вопросы жизни и смерти. Когда она видела моральную брешь, например нечестность, моральный компромисс, властолюбие или продажность, она знала, что эта черта характера значит и куда приведет, и открыто презирала человека.
Для людей, о которых мы говорим, ее знание было невыносимым упреком. Они ненадолго принимали теорию объективизма, но только как теорию. Когда жизнь их испытывала, они виновато уступали давлению и вскоре избегали встреч с Айн Рэнд. Обычно они искусно скрывали свою ненависть, говоря, что все еще обожают и восхищаются ею и ее философией, но не ее «морализаторством» и «гневом». Ее «морализаторство» означает, что она выносит моральные суждения, то есть применяет свою философию в реальной жизни. Ее «гнев» показывает, насколько серьезно она относится к своим суждениям.
Сейчас несколько человек публикуют свои мемуары в надежде наконец поквитаться с Айн Рэнд и нажиться на ее трупе. Вторую цель, к сожалению, некоторые достигают.
Айн Рэнд отказывалась делать обобщенные выводы. Всякий раз, когда она уличала такого человека, она старалась учесть свои ошибки. Но ее снова обманывали.
Ее основная ошибка состояла в том, что она принимала себя за стандарт и норму (в каком-то смысле мы все должны так делать, поскольку у нас нет возможности контактировать ни с чьим сознанием, кроме своего). Если она видела внешние признаки философского энтузиазма и активности, то интерпретировала поведение человека как равного себе интеллектуала, который относится к идеям так же, как она. Со временем я понял эту ошибку. Я осознал, насколько выдающимся был ее ум, и попытался объяснить ей причину ее разочарования в людях.
«Вы страдаете от судьбы гения, загнанного в гнилое общество», – говорил я. «Мое отличительное качество, – отвечала она, – не гениальность, а интеллектуальная честность». «Да, это его часть, – соглашался я, – но, в конце концов, я тоже интеллектуально честен, и эта черта не наделила меня способностью написать “Атлант расправил плечи” или открыть объективизм». «Нельзя так смотреть на себя, – говорила она. – Нельзя сказать: “Вот это да! Я – гений столетия”. Мой подход как творца состоял в утверждении не своего таланта, а истинности идей и ясности, если бы люди были достаточно честны, чтобы смотреть в лицо истине». Так, по непонятным причинам, мы зашли в тупик. Она продолжала надеяться встретить равного себе, а я знал, что этого события не случится.
Я бы хотел прокомментировать раздражительность Айн Рэнд. В большинстве случаев, как я объяснял, ее гнев был оправдан. Но иногда нет. Например, Айн Рэнд нередко злилась на меня из-за какого-то философского утверждения, которое, как ей казалось, сближало меня с одним из интеллектуальных движений, с которыми она боролась. Чаще всего она оставалась спокойной, так как понимала причину появления подобных утверждений: мне еще многому предстояло научиться. Но иногда понимания не происходило. Она не до конца осознавала различие между учителем, для которого истина очевидна, и умным учеником. Поскольку ее ум немедленно связывал мое утверждение с основами, которые оно подразумевало, то она сразу, почти автоматически, представляла весь катастрофический смысл мною сказанного и приходила в ужас. Однажды я сказал, что не понял сути вопроса, и тогда она смягчилась и начала объяснять. Ее гнев в эти моменты был ошибочным, но не иррациональным. Он коренился в ее неспособности оценить собственную интеллектуальную уникальность.
Я должен добавить, что никогда не видел, чтобы она таила неприкрытую обиду. Ее гнев никогда не протекал невыраженным и не превращался в коварную, задумчивую ненависть. Ее гнев – мимолетная буря возмущенного протеста, которая заканчивалась и не возвращалась. В этом отношении она была легким человеком, от которого всегда знаешь, чего ожидать.
Злился ли я когда-нибудь на нее за гнев на меня? Конечно. Но моя злость была кратковременной и без последствий. Ее вспыльчивость была бесконечно малой ценой за те ценности, что я получал от нее. Я знал, что в мире много добрых душ, проповедующих всеобъемлющую любовь и всепрощение, но эти души мне наскучили. Я хотел жизни, которую могла предложить только Айн Рэнд.
Так я подхожу к завершению лекции. Каким бы ни был гнев Айн Рэнд, ее раздражение, разочарование, боль утихали лишь до определенного уровня (как она говорила о Говарде Рорке). Под ними находились ее чувство собственного достоинства, ее ценности и ее убежденность в том, что главное – счастье, а не страдание. Иногда спрашивают: «Была ли она счастлива?» Мой ответ складывается из трех образов.
Первое воспоминание – весенний день 1957 г.: мы идем по Мэдисон-авеню в сторону офиса компании Random House, занимавшейся печатью романа «Атлант расправил плечи». Айн Рэнд смотрит на Нью-Йорк, который любила больше всего, и сейчас, после десятилетий отказов и бедности, видит, как лучшие издатели города конкурируют за право издать ее шедевр. Внезапно она поворачивается ко мне и говорит: «Никогда не отказывайся от того, чего хочешь в жизни. Борьба того стоит». Я запомнил навсегда. И до сих пор вижу тихую радость на ее лице.
Второе воспоминание – на вечеринке лет 20 назад: она сидит на диване в окружении других гостей и выглядит застенчивой, скучающей и несчастной. Приехал ее муж, работавший допоздна, и она позвала его любимым прозвищем Cubbyhole и настояла, чтобы он, как обычно, втиснулся на диван возле нее, и они могли держаться за руки. Они улыбнулись друг другу, было видно, как она расслабилась, он погладил ее руку и ласково назвал Fluff.
Третье воспоминание – ей 70: утро, когда она, Фрэнк и я вернулись домой из больницы после ее операции на легком. Ей трудно ходить, но она захотела послушать музыку tiddlywink, как она ее всегда называла, – веселые, легкие, популярные мелодии начала XX в., у которых сегодня нет аналогов. Она встала и под музыку начала маршировать по гостиной, покачивая головой, улыбаясь и отстукивая такт своей тросточкой, а Фрэнк сияющими глазами смотрел на нее, сидя в кресле. Если я хочу вспомнить совершенно нетрагическое зрелище, то вспоминаю этот эпизод.
У Айн Рэнд действительно бывали не самые счастливые периоды в жизни. Но, если вы спросите меня «Была ли она счастлива?», у меня есть только один ответ: «Была».
Дамы и господа, по моему мнению, Айн Рэнд жила согласно своей философии. Несмотря на неизбежные ошибки, она практиковала то, что проповедовала, как эпистемологически, так и морально. В результате она действительно достигла в своей жизни того, чего хотела, – и интеллектуально, и художественно, и эмоционально. Однако для собственного суждения и объективного взгляда на Айн Рэнд вам нужно быть необычной философской личностью, ведь вы живете в кантовской, антиценностной культуре, где предлагаются противоречивые факты из жизни писательницы. Поэтому вам нужно знать ответы на вопросы: что такое объективность? Какие свидетельства в данном контексте можно считать доказательствами? Как вы думаете, что возможно для мужчины, а что – для женщины? Как вы думаете, какая нужна душа, чтобы написать роман «Атлант расправил плечи»? И что вы хотите видеть в исторической фигуре?
Я не кантианец и не думаю, что мы способны узнать Айн Рэнд только так, как ее представляли другие. Но если бы передо мной на секунду возникла такая предпосылка, как данность, если бы мне нужно было согласиться с тем, что все мы конструируем реальность, исходя из наших личных предпочтений, то я бы провел четкую моральную линию между двумя видами предпочтений: между предпочтениями тех, кто выгребает навоз, и тех, кто почитает героев. Здесь проходит различие между теми, кто при встрече с гением пытается вынюхать все недостатки, реальные или мнимые, то есть найти глиняные ноги, чтобы оправдать свои никчемные жизни, и теми, кто в отчаянном желании восхищаться стремится отбросить любой недостаток как ничтожный, потому что значим лишь вид человеческого величия. В таком столкновении, я уверен, вы понимаете, на чьей я стороне.
Я знал Айн Рэнд дольше, чем кто-либо из ныне живущих. Не думаю, что мое мнение о ней исключительно субъективно. И если я войду в историю как ее последователь и защитник, то так тому и быть. Я горжусь, когда меня называют приверженцем культа, если «культ» – это непоколебимая верность разуму и его самым выдающимся обладателям.
Согласно эстетике объективизма, важнейшая цель искусства – изображать человека таким, каким он мог бы и должен быть, и тем самым доставлять читателю или зрителю удовольствие от созерцания в телесной форме его морального идеала. Такое удовольствие мне и многим людям доставили Говард Рорк и Джон Голт. Хочу добавить, что Айн Рэнд также доставляла такое удовольствие. Благодаря силе ее разума и чистоте души она дала мне то же, что и ее романы: ощущение жизни как величия, то есть чувство, что я живу в чистом, возвышенном, доброжелательном мире, где у добра есть все шансы на победу, а зло не стоит воспринимать всерьез. Здороваясь с ней, я всегда чувствовал, что вхожу в Атлантиду из ее романа «Атлант расправил плечи», где идеал человека – это не просто неуловимая проекция, которую непонятно как надо воплотить, а реальная, живая и сидящая напротив меня женщина с огромными, блестящими, пронзительными глазами в окружении сине-зеленых подушек, радостно улыбающаяся и жаждущая поговорить на философские темы.