дят вас. Если вы будете действовать так, как я сказал, то страны Южной Америки будут торговать только с вами. Рынок Южной Америки должен быть закрыт для Испании и Франции.
Если бы война с Англией продолжалась ещё три или четыре года, — добавил Наполеон, — то у Франции не было бы дальнейших оснований для приобретения колоний. Вследствие того, что я всеми силами поощрял и финансировал тех, кто посвящал свои химические исследования производству сахара, особенно из корнеплодов свёклы; стоимость сахара на внутреннем рынке упала до пятнадцати су за фунт, и когда процесс производства сахара был бы ещё более усовершенствован, то сахар во Франции стал бы таким же дешёвым, как если бы его импортировали из Вест-Индии».
Я обратил внимание Наполеона на то, что французам было бы трудно обойтись без кофе. «Они могли бы довольствоваться различными видами настоев из трав точно так же, как они подобными настоями заменяют себе чай, — возразил Наполеон. — Более того, было бы вполне возможно выращивать кофе в некоторых южных местах Франции и этим кофе заменять худшие сорта кофейных зерен».
В последующей беседе Наполеон подтвердил, что действительно, как об этом писалось в газетах, бельгийцы сожалели, что англичане одержали победу при Ватерлоо. «Они считали себя французами, — заявил он, — и на самом деле так оно и было. Большинство населения Бельгии любило меня и желало мне победы. Все эти истории, которые ваши министры вовсю старались распространять, относительно того, что страны, присоединённые мною к Франции, ненавидели меня и презирали мою тиранию, являются сплошной ложью. Примером того, что я сказал, являются итальянцы, пьемонтцы, бельгийцы. В будущем вы ознакомитесь с мнениями тех англичан, которые посетили континент. Вы убедитесь в том, что то, что я сейчас вам говорю, является правдой, и что миллионы людей в Европе в настоящее время оплакивают меня. Пьемонтцы предпочитали быть провинцией Франции, а не независимым королевством во главе с королём Сардинии».
12 марта. В одиннадцать часов утра посетил императора, пребывавшего в хорошем настроении. Он вновь высказал ряд замечаний относительно напряжённой обстановки в Англии. Наполеон высказал мнение, что, как он думает, принц-регент должен принять некоторые меры, чтобы успокоить народ, в частности, должен понизить налоги. «Нельзя, — заявил Наполеон, — чтобы страна в мирное время платила налоги почти в том же размере, что и во время войны, когда нет более того стимулирующего воздействия, того возбуждения умов, которые заставляют людей считать подобное опустошение их карманов абсолютно необходимым для того, чтобы воспрепятствовать поглощению их страны иностранной державой. Англия, — продолжал Наполеон, — находится в противоестественном положении, и ей следует предпринять какие-то изменения в сложившейся ситуации».
Я высказался в том смысле, что, хотя Англия сейчас переживает бедственное положение, но волнения в стране охватили низшие классы, и волнения закончатся тогда, когда несколько их зачинщиков повесят. Наполеон ответил: «Это, может быть, и так, г-н доктор, но вы должны считаться с тем, что сброд, как вы называете тех людей из низшего класса, составляет основную массу народа. Именно этот сброд, а не знать, формирует нацию. Когда придёт его день, то он более не станет сбродом. Он будет тогда называться нацией.
Если это не так, то почему некоторых из числа сброда предают смертной казни, а в целом представителей сброда называют канальями, бунтовщиками, грабителями и т. д.? Так уж устроен весь мир».
Затем я спросил Наполеона, правда ли, как об этом говорилось, что однажды он подвергся опасности быть взятым в плен казаками. «Если память мне не изменяет, — ответил Наполеон, — в сражении при Бриенне около двадцати или двадцати пяти уланов, но не казаков, обошли фланги моей армии и попытались атаковать артиллерийскую часть. День подходил к концу и уже начало темнеть. Каким-то образом они случайно наткнулись на меня и членов моего генерального штаба. Увидев нас, они порядком растерялись и не знали, что делать. Они, однако, не знали, кто был я, но и я, в свою очередь, какое-то время не отдавал себе отчёта в том, кто эти люди. Я посчитал, что это отряд из моих войск. Однако Коленкур понял, кто именно эти всадники, и крикнул мне, что мы среди врагов. В этот момент наткнувшиеся на нас уланы, видимо, настолько перепугались, что, не зная, что им делать, бросились врассыпную в разных направлениях, спасая свою жизнь. Офицеры моего штаба стали стрелять вдогонку им. Один из уланов промчался галопом так близко от меня (не узнав меня), что сильно задел своим копьём мое колено. В своей руке он держал наготове копьё, но задел им моё колено не острием, а противоположным концом. В суматохе, да ещё в наступавших вечерних сумерках, я решил, что это один из офицеров моего штаба мчался мимо меня, но, присмотревшись, понял, что это вражеский всадник. Я опустил руку, чтобы выхватить пистолет и выстрелить в улана, но тот уже умчался. Не знаю, был ли он убит или спасся. В этот день я выхватил мою шпагу из ножен, что случалось довольно редко, так как я выигрывал сражения, в которых моим главным оружием был мой глаз, а не шпага с пистолетом. Думаю, что потом этот отряд уланов был разгромлен».
Я спросил Наполеона, считал ли он, что в тот день ему грозила большая опасность. «Нет, — ответил Наполеон, — это было случайным стечением обстоятельств. В то время, когда всё это случилось, моя кавалерия находилась в другой части поля сражения. Конечно, вполне возможно, что меня могли убить, но вражеские уланы более старались поскорее убраться сами, чем пытаться убить кого-нибудь из нас».
Я спросил его, возникала ли для него когда-либо опасность быть взятым в плен казаками в то время, когда он отступал из Москвы. «Никогда, — ответил Наполеон, — при мне всегда была охрана, достаточная для того, чтобы отбить любую атаку».
13 марта. Наполеон принимает ванну. Находится в очень хорошем настроении. После разговора о том, что в последнее время было о нём опубликовано, он заявил мне: «Полагаю, что когда вы отправитесь в Англию, то и вы опубликуете обо мне книгу. Вы, безусловно, имеете больше прав на это, чем Уорден, и вы можете сказать, что о многом слышали от меня и имели со мной немало продолжительных бесед. Вы заработаете большие деньги и все вам поверят. И в самом деле, ни один французский врач не имел возможности общаться со мной столько времени, как вы. Мои встречи с ними ограничивались несколькими минутами. Мир жаждет знать все мельчайшие подробности о человеке, который стал заметной личностью: как он ест, пьёт, спит, какие у него главные привычки, как он ведёт себя. Люди хотят узнать об этом вздоре больше, чем о том, какими хорошими или плохими качествами он обладает. Для меня же достаточно, чтобы говорили правду».
14 марта. Наполеон пребывает в отличном расположении духа. Рассказал ему, что во французских газетах появилось письмо, авторство которого приписывается маркизу Моншеню. В письме утверждается, что когда маркиз прибыл на остров Святой Елены, то он (Наполеон) направил ему приглашение отобедать с ним. На это приглашение маркиз ответил, что он был послан на остров Святой Елены не для того, чтобы обедать с ним, а для того, чтобы охранять его. «Эти господа, — сказал Наполеон, — всегда остаются самими собою. Вполне вероятно, что он глуп настолько, чтобы написать подобное. Эти старые французские аристократы способны на любую глупость. Он достоин того, чтобы представлять один из древнейших дворянских родов Франции»[14].
Упомянул Наполеону о том, что в одной из газет утверждалось, что сэр Джордж Кокбэрн уехал в Париж, составив низкое мнение о его (Наполеона) способностях. Как заявил сэр Джордж Кокбэрн, с точки зрения обладания талантами, Наполеон особенно не выделяется, и его ни в коем случае не следует опасаться. Наполеон следующим образом прокомментировал высказывания сэра Джорджа Кокбэрна: «Возможно, и не без оснований, он не считает меня Богом, а также, что я наделён сверхъестественными талантами; но я рискну сказать, что он отдаёт мне должное, сказав, что некоторые таланты у меня всё же есть. Если он действительно выразил это мнение, приписываемое ему, то он делает малоудачный комплимент остальной части человечества».
Затем Наполеон попросил меня достать для него газету, которая напечатала статью, содержавшую мнение сэра Джорджа Кокбэрна о нём. Наполеон добавил, что он настолько привык читать клеветнические измышления, что почти не обращает внимания на их содержание и на ту клевету, которая публикуется в его адрес.
«Народ Англии с трудом поверит, — добавил Наполеон, — что эти клеветнические измышления, когда я их читаю, не только не вызывают у меня раздражения и чувство гнева, но, наоборот, они даже вызывают у меня приступы смеха. Из-за неистовости характера, которое приписывают мне, они считают, как я предполагаю, что я должен, ослеплённый нарастающей яростью, подвергаться приступам умопомешательства. Они горько ошибаются: клеветнические измышления вызывают у меня лишь смех. Только правда причиняет боль.
Мне хотелось бы, — продолжал он, — прочитать наиболее вопиющую клевету, опубликованную против меня в Англии, если бы я смог получить её переведённой на французский язык. Вот, например, Пеллетье, — добавил он, смеясь, — доказывает, что я сам придумал адскую машину, чтобы инсценировать покушение на самого себя».
15 марта. Сэр Хадсон Лоу дал указание капитану Попплтону, что генерал Бонапарт и любой член его свиты могут пользоваться без сопровождения британских офицеров дорогой в Вуди Рейндж и к дому мисс Мейсон, но им не разрешается съезжать с дороги, и что они могут возвращаться в Лонгвуд, достигнув конца леса, так как двое часовых в конце леса будут по-прежнему на посту. Наполеон спросил: что именно вменяется в обязанность этим часовым? Капитан Попплтон ответил: «Никого не впускать и никого не выпускать из Лонгвуда». Сэр Хадсон хочет, чтобы эти приказы часовым по-прежнему оставались в силе, добавив при этом, что он не думает, что дорога, по которой французам разрешается разъезжать, находится слишком близко от часовых для того, чтобы они задерживали французов. Губернатор также распорядился, чтобы часовые заступали на пост до захода солнца.