Франческа, очаровательно смотревшаяся в бледно-желтом парчовом платье и такой же накидке, сидела в зале рядом с элегантной Хилари, наряженной в черный бархат и сверкающей бриллиантами. Их сопровождали Райан и Ник.
Уже через пятнадцать минут после начала представления всем стало ясно, что спектакль ждет грандиозный успех. Катарин была великолепна в будто специально созданной для нее роли Елены, а Терри равным образом заворожил публику своим Парисом. Эта замечательная пара играла с такой слаженностью, что казалась единым организмом. Когда спектакль закончился, публика своими восторгами чуть не обрушила стены театра, стоя приветствуя актеров и устроив им нескончаемую овацию. Немного времени спустя Катарин получила новую порцию громовых аплодисментов при своем появлении на традиционном банкете у «Сарди». Она медленно, даже немного застенчиво вошла в зал, но выглядела ослепительно в белом вечернем платье из шерстяного крепа. Изумрудное колье на шее и длинные серьги с изумрудами в ушах, когда-то преподнесенные ей Бью Стентоном в качестве свадебного подарка, отблесками зеленого пламени освещали ее лицо.
Ник поджидал ее, сидя за столиком вместе с Франческой, Хилари, Райаном и с продюсерами спектакля и их женами. И пока Катарин шла к ним, с ослепительной улыбкой раскланиваясь по сторонам, ему казалось, что его сердце вот-вот разорвется от любви и гордости за нее. Появившийся в зале за ней следом Терри получил свою долю бешеных оваций. Тосты следовали один за другим, шампанское лилось рекой, и только через час им удалось вырваться в «Рейнбоу-рум», где уже вовсю гремел парадный бал для всей труппы и почетных гостей.
Весь вечер Катарин ни на шаг не отходила от Ника. Несмотря на все ее оживление и самоуверенный вид, он явственно ощущал, как она внутренне напряжена. Беспокойство не оставляло ее до тех пор, пока взбудораженный пресс-агент не доставил в зал первые выпуски утренних газет. Он ворвался, размахивая ими над головой и громко крича:
— Успех! У нас — полный успех!
За общим шумом и громом оркестра никто не разобрал его слов, но его сияющее, взволнованное лицо говорило само за себя. Рецензии во всех газетах были восторженными, и даже известный своей желчностью театральный обозреватель «Нью-Йорк таймс», которому трудно было угодить, способный одним росчерком пера превознести или уничтожить любой спектакль, в данном случае не нашел иных слов, кроме восхищения.
Сразу расслабившаяся Катарин засветилась нескрываемой радостью. Да, то была незабываемая ночь!
Неделю спустя, вечером после очередного спектакля, Ник повез Катарин в «Павильон» тихо поужинать. Случилось еще одно событие, которое им следовало отпраздновать. Он отправил издателям рукопись своего романа. Взяв Катарин за руку и подняв бокал с шампанским, Ник торжественно объявил, что посвятил свой новый роман ей. Катарин была так этим тронута, что даже прослезилась.
— Подумать только, ведь было время, когда ты страшно ненавидел меня, — пробормотала она, смахивая рукой с ресниц нависшие на них слезы.
— Было время, когда и ты сама ненавидела меня, — тихо ответил Ник, не сводя глаз с ее лица.
— Думаю, что с моей стороны то была просто защитная реакция на твою откровенную антипатию ко мне, — усмехнулась Катарин.
— Возможно, — ответил Ник и, снова взяв ее руку, прижал ее к лицу. — Тебе никогда не приходило в голову, что любовь и ненависть — две стороны одной медали, моя глупая, но обожаемая, боготворимая мною девочка?
Краска бросилась в обычно бледное лицо Катарин, и она, потупившись, промолчала. Но секунду спустя, бросив на него короткий взгляд из-под бахромы своих темных пушистых ресниц, чуть слышно прошептала:
— Да, приходило.
Ник вспомнил этот восхитительный вечер месяц спустя, когда он сидел за письменным столом в своем кабинете и, разговаривая по телефону с матерью, машинально рисовал сердечки в своем блокноте, надписывая их разными уменьшительными именами Катарин.
— Да, ма, конечно, я обязательно приеду на обед в День Благодарения. Как я могу пропустить его!
— Порой с тобой это случается, Николас, — мягко упрекнула его миссис Латимер. — Но я понимаю, что ты делал это неумышленно и что твои прогулы приходятся на те годы, когда ты болтался по заграницам. — Секунду поколебавшись, она торжественно заявила: — Знаешь ли, мы ждем Катарин тоже.
— Очень мило с вашей стороны, но я не уверен, что она сможет приехать, мама. Она уже и так пропустила пару спектаклей из-за больного горла.
— Весьма сожалею об этом. Надеюсь, с ней ничего серьезного?
— Нет, вероятно, завтра вечером она снова выйдет на сцену. Между прочим, чем меньше остается времени до Дня Благодарения, тем сильнее я начинаю подозревать, что театр будет работать в этот вечер.
— О, дорогой мой, какая жалость! Твой отец будет разочарован не меньше моего. Но ты сам все равно приедешь?
— Да, дорогая, обязательно.
— Чудесно. Теперь мне пора поторапливаться. Я записана на прием к стоматологу. О, Ник, дорогой…
— Да, мама? — быстро переспросил он, бросая взгляд на часы и торопясь поскорее приняться за новый сценарий, который писал для Виктора.
— Есть хоть доля правды во всех этих слухах? Нас с твоим отцом очень интересует…
Она, недоговорив, испуганно замолчала.
— Какие именно слухи тебя волнуют, мама? — спросил Ник, прекрасно зная, что она хотела узнать.
— Ну, все эти заметки в газетах по поводу вашего романа с Катарин, о том, что вас с нею видят то тут, то там, словом, всюду вместе. Может быть, у нас наконец-то появится невестка?
— Не торопи меня, ма, — рассмеялся Ник.
— Тебе уже сорок, Никки.
— Всего тридцать шесть, ма. До свидания. На той неделе увидимся.
— До свидания, Никки, — вздохнула его многострадальная мать и положила трубку.
Продолжая посмеиваться, Ник вставил в машинку чистый лист бумаги, поставил номер страницы и откинулся в кресле, глядя в стену перед собой и пытаясь воспроизвести перед глазами ту сцену будущего фильма, которую он собирался сейчас описать. Тут снова зазвонил телефон, и Ник, выругавшись про себя, повернулся вместе с креслом и поднял трубку. Звонил его литературный агент, который, извинившись за беспокойство, коротко рассказал Нику о возможной продаже прав на экранизацию его нового романа, после чего повесил трубку. Затем один за другим с небольшими перерывами последовали еще три звонка — от издателя, от секретаря Ника Филлис, работавшей у него по полдня, и, наконец, от «Тиффани»[18], чей торговый агент сообщил Нику, что его заказ готов.
Закурив сигарету, чтобы прочистить мозги от всех этих отвлекающих звонков, Ник переставил оба телефона на пол, снял с них трубки и бросил поверх них две диванные подушки. Докурив, он сел за машинку и стал неторопливо печатать. Интенсивно проработав часа два, Ник сходил на кухню и, вернувшись в кабинет с большой кружкой кофе, снова с головой погрузился в свой сценарий. Увлеченный работой, он не замечал ничего вокруг, и ему потребовалось несколько минут, чтобы расслышать настойчивое дребезжание звонка у входной двери. Ник посмотрел на часы. Было около трех. Недоумевая, какой нежданный гость заявился к нему, он сбежал по лестнице вниз.
Отперев дверь, Ник с изумлением обнаружил за ней стоящую на ступеньках, укутанную в толстый платок и соболью шубу Катарин. Громадные темные очки прикрывали половину ее лица.
— Привет, дорогая, — обрадованно сказал Ник, пропуская ее с холода в дом и глядя вниз в поисках лимузина у входа.
— А где машина? — нахмурился он. — Неужели ты шла пешком…
— Ник, ты ничего не знаешь? — спросила Катарин, порывисто хватая его за руку, и, сняв темные очки, пристально посмотрела на него. Всегда бледная, она сейчас была белой как полотно и выглядела страшно чем-то потрясенной. Ник не успел ничего ответить, как Катарин, заикаясь, с трудом выговорила: — П-п-президент. В него стреляли, он убит. Я целую вечность пытаюсь дозвониться до тебя, но твои телефоны…
— О Боже!
Глаза Ника недоверчиво распахнулись, и он, будто получив сильный удар в солнечное сплетение, привалился к стене. Потрясенный, он потерянно повторял:
— О Боже! Ты уверена в этом? Где? Когда? О, ради Христа, нет!
— В Далласе, примерно в двенадцать тридцать, — дрожащим голосом ответила Катарин и с искривившимся лицом шагнула к Нику. Он обнял ее и прижал к себе. Смертельно побледнев, подобно Катарин, Ник стоял в полутемной прихожей, ничего не видя перед собой. Перед его взором неотступно стоял образ молодого красавца президента, полного жизни и надежд. Как мог он умереть? Нет, только не Джон Кеннеди! Этого не может быть! Это какая-то ошибка.
— Кэт, ты уверена? Как ты узнала? — кричал он срывающимся голосом.
Она отстранилась, глядя ему прямо в глаза, и слова стали торопливо слетать с ее губ:
— Это правда, Ник! У меня был случайно включен телевизор. Я сидела, читала и не очень приглядывалась к тому, что показывают. Кажется, шла мыльная опера «Если мир перевернется». Неожиданно Си-би-эс прервала передачу и запустила экстренный выпуск новостей. На экране появился ужасно взволнованный Уолтер Кронкайт, который сказал, что по президентскому кортежу в Далласе сделано три выстрела и президент тяжело ранен. Я посмотрела на часы и запомнила время. Было час сорок. Я принялась названивать тебе, но обе линии были постоянно заняты. Я все продолжала звонить, но потом сообразила, что ты снял…
— Идем к телевизору! — крикнул Ник и бросился наверх.
Он включил телевизор в кабинете и застыл, глядя на экран. Все сомнения рассеялись. Теперь Кронкайт владел полной информацией и мрачным, потрясенным голосом сообщал подробности. У него дергалась щека, когда он снова повторял сказанное им несколько минут назад для тех, кто только что включил телевизор. Президент Кеннеди скончался в мемориальном госпитале «Парк-лэнд» в Далласе.
Ник не мог поверить в случившееся. Факты не доходили до его сознания, и он переключал телевизор с одного канала на другой, улавливая обрывки информации, сообщаемой растерянными дикторами новостей. Он