«Разве нужен мне язык, чтобы понимать тревогу, страх, отчаянье, надежду, восторг и прочие проявления чувств живых существ? Разве не передается мне непосредственно отчаянье щегла, у которого вывалился из гнезда птенец, и он с криком носится над ним, не зная, как помочь? Разве непонятно дружное внимание стада коров, когда они все замерли и стоят, повернув головы в одну сторону и прислушиваясь к тревожащему их звуку? Их передает мне поле — от души к душе и от сердца к сердцу… Но как описать это? Как создать единый для всех живых существ словарь?.. Это задачка посерьезней общей теории поля».
Митя подступался к задаче, имея под рукой только человеческий язык — разговорный, письменный, математический. Как описать поле сознания одной из составляющих его частей — языком? Возможно ли это?
Ответа Митя не знал, поэтому он вновь вернулся к письмам и рассмотрел свою миссию с другой точки зрения.
Он подумал о побудительных мотивах своего поступка, раскладывая их по полочкам и анализируя отдельно. При этом он побочно исследовал сам факт раскладывания на составные части простого и естественного человеческого желания, каким было желание доставить письма по адресу. Скверно, пожалуй, докапываться до причин, когда причина должна была быть одна. Митя позавидовал Ане, умевшей поступать естественно и без раздумий, и сравнил себя с сороконожкой, задумывающейся о последовательности переставления ног. Увы, так оно и было на самом деле: анализ любого своего душевного движения Митя доводил до такой степени раздробленности, которая мешала ему хоть как-нибудь поступить. Со стороны это выглядело как нерешительность, по сути же являлось следствием вариативности, если можно так выразиться, его мышления.
Вот и сейчас, отмечая первую и главную причину своего похода просто как желание помочь, он заметил рядом еще одну: желание, чтобы его похвалили, как в детстве, когда знаешь, что поступил правильно, но рассчитываешь, кроме морального удовлетворения, еще и на некоторую премию, доброе слово, похвалу. Эта причина Мите не понравилась. Но была и еще одна — исследовательская. Митя уже незаметно для себя занялся изучением поля сознания во всех его проявлениях, а значит, письма и факт их доставки адресатам становились некоторым возмущением поля, в котором он сам участвовал.
Короче говоря, изучение придуманного им поля требовало взаимодействия с людьми и лучшего их понимания, с чем у Мити до сей поры дело обстояло неважно.
Додумавшись до этой простой мысли, Митя присвистнул и сказал себе: «Вот так так!» С одной стороны, он, как и подобает ученому, хотел бы остаться чуть в стороне, наблюдая объект сбоку или сверху, но, с другой стороны, он шел по лесной дороге, а в руке у него болтался полиэтиленовый мешочек с одной из форм поля сознания. Мысли по поводу этого мешочка, и предстоящая встреча с адресатами, и все последующие мысли людей, которые прочтут письма, и непредсказуемая реакция незнакомой девушки Светланы Чижовой — все это тоже входило в названное поле, вовлекая в него Митю и, казалось бы, лишая его научной объективности.
«Может быть, это поле нуждается в особом методе исследования? В исследовании методом участия?.. Да-да, в обоих смыслах этого слова — как содействии и сопереживании!..» Подумав так, Митя опасливо покосился на спрессованные в мешочке конверты.
Чудесным образом он не заблудился, а вышел по тропе к новому полю, на котором рос горох. Вдалеке Митя увидел скаты крыш незнакомой деревни. Обходя поле, чтобы к ней подойти, он услышал откуда-то сбоку музыку, доносящуюся из громкоговорителя, что указывало на близость лагеря. Митя пошел на звук и через десять минут увидел палатки, раскинувшиеся у реки. Рядом с палатками стоял грубо сколоченный навес, под которым размещался длинный стол, а поодаль дымила крохотная деревянная кухонька.
Митя направился к кухне и нашел там двух симпатичных девушек с раскрасневшимися от жара лицами. Одна из них, вооруженная огромной поварешкой, болтала ею в котле, вмазанном в печь, а другая резала лук на дощечке.
Митя потряс в воздухе мешочком и сказал:
— Я вам письма принес. Кому отдать?
Девушка с поварешкой приостановила процесс и недоверчиво взглянула на Митю. Другая подбоченилась с острым ножом так, что острие его грозно направилось в Митину сторону.
— Наконец-то! — сказала девушка с поварешкой. — Мы уж думали, вы там, на почте, все поумирали.
— Да я… — начал было Митя, но остановился. После такого оптимистического начала девушки, бросив кухню на произвол судьбы, повели Митю к начальнику лагеря. Начальник лежал в своей палатке в одних брюках. Он взял мешочек, вытряхнул из него письма и перебрал их. Отодвинув одно в сторону, он сложил остальные ровной стопкой и пробурчал:
— Ну спасибо и на этом… Хорошо работаете!
Митя виновато потупился.
— Мне нужно найти Светлану Чижову, — сказал он.
— Зачем?
— Ей телеграммы.
— Она, наверное, на пляже.
Мите показали, где пляж, и он отправился туда. Остановив какого-то парня в плавках, Митя спросил, где ему найти Чижову. Парень долго оглядывал пляж, потом показал:
— Вот там, видите? В желтом купальнике.
Митя подошел к девушке в желтом купальнике, которая лежала на спине, имея на носу налепленный листок подорожника. Глаза у нее были закрыты. Мокрые волосы, сплетенные в темные льняные жгутики, рассыпались на песке.
— Вы Чижова? — каким-то не своим, более грубым голосом спросил Митя.
Девушка открыла глаза, оказавшиеся удивительно голубыми, и посмотрела снизу на Митю.
— А что? — спросила она.
— Вам телеграммы, — как можно более хмуро сказал Митя.
Он достал телеграммы и вручил их Чижовой подчеркнуто бесстрастно, будто не знал их содержания. Девушка села и начала читать с последней, быстро пробежала ее, потом вторую, первую, снова последнюю, точно искала еще какую-то, четвертую, где сообщалось бы, что все уже в порядке. Она вскочила на ноги и закричала:
— Вы что?!. Ну вообще!.. Где вы были раньше?
— Распишитесь в получении, — вдруг неожиданно для себя сказал Митя, успев с изумлением отметить, что роль, принятая человеком, диктует ему слова.
— Где?.. Что?.. — растерянно проговорила девушка, а по лицу ее уже текли сами собою слезы.
Она смотрела Мите на руки, ища бланк квитанции, карандаш или что там еще, чтобы расписаться.
— Я на вас жаловаться буду, — всхлипывая, сказала она.
Митя порылся в карманах и нашел там сложенный вдвое листок, на одной стороне которого были написаны формулы. Это был черновик с первым наброском его теории, сделанный еще тогда, в березовой роще.
Митя протянул листок вместе с карандашом девушке. Она послушно взяла бумагу, непонимающе взглянула на формулы и, перевернув листок, написала: «Телеграммы получила». Все еще плача, она расписалась, неловко водя карандашом по листку, который держала на ладони. Она еще раз взглянула на формулы, какое-то понимание зашевелилось в ней, что-то такое мелькнуло во взгляде, но для полного понимания не было времени.
— Собирайтесь, — сказал Митя. — Я вам помогу.
Она так же послушно, вытирая тыльной стороной ладони слезы, подняла с песка полотенце, книгу, повернулась и пошла к палаткам. Спина у нее была облеплена песком. На кончиках волос тоже налипли песчинки.
В душной полутемной палатке Митя разглядел несколько коек, заправленных по-девичьи аккуратно, букетик полевых цветов, рюкзаки, спортивные тапочки и портрет неизвестного ему молодого человека, вырванный из иллюстрированного журнала и пришпиленный к брезентовой стенке палатки. На одной из коек спала, лежа на животе, девушка в синих джинсах.
Чижова принялась в растерянности собираться. Она заталкивала в рюкзак какие-то тряпки, потом вынимала, складывала на дно рюкзака туфли и тапочки, снова заталкивала тряпки, тратя много ненужных движений.
— А если уже поздно… — вдруг сказала она и села на койку.
— Собирайтесь! — в ярости выкрикнул Митя. — Нельзя терять времени, вы понимаете?
Девушка в джинсах перевернулась на спину и заморгала глазами.
— Светка, ты куда? — спросила она.
— Ой, Тань, маме плохо… Я уезжаю… Скажи Игорьванычу, — ответила Светлана и уже гораздо быстрее и более осмысленно продолжала собираться. Через минуту сборы были закончены.
Митя шагнул к ней, молча взял рюкзак и навесил его на плечо, упершись рукою в лямку.
— Пошли, — приказал он. И направился куда-то решительно, не оборачиваясь, чувствуя, что она идет за ним.
Они вышли на дорогу, по которой пришел Митя, но повернули не к лесу, а к деревне. Прошли деревню все так же в молчании, потом Митя остановился и спросил:
— Как вы собираетесь ехать?
— На автобусе… — сказала она.
— Где остановка?
— На шоссе.
— Далеко?
— Там… — Она махнула рукой. — Три километра.
Митя пошел дальше. Она все так же шла за ним, почти бежала. Прошли поле, потом еще одно. Вдалеке, почти у горизонта, Митя увидел черные точки машин, проезжающих по шоссе. Солнце уже прошло зенит и медленно скатывалось вбок, к Коржину.
— А вы ведь не здешний… Не почтальон, — сказала Светлана сзади. — Почему вы сразу не сказали?
— Я почтальон, только в другом смысле, — сказал Митя.
— Ну да… — недоверчиво протянула она.
Они пришли к автобусной остановке. На обочине шоссе стояла выкрашенная в белый цвет бетонная будка со сломанной скамейкой внутри. Сверху была укреплена желтая дощечка с расписанием рейсов. Следующий автобус должен был прийти через два часа.
Вся внутренняя поверхность будки была сплошь покрыта рисунками и надписями известного сорта, поэтому Митя и Светлана на скамейку не сели, а устроились за канавой, на траве.
— Вы идите, — сказала она. — Я сама подожду.
— Ничего, — сказал Митя, понимая, что в общем-то следует уйти — миссия его выполнена, даже перевыполнена, но не двинулся с места.
Они сидели на траве, а между ними лежал пухлый коричневый рюкзак.
— Мама у меня, знаете… — тихо сказала Светлана, поджав колени к груди и обхватив их руками. — У нее три мужа было, и все умерли. То есть они погибли… Она ужасно невезучая. У меня брат и сестра сводные. От каждого мужа по ребенку осталось, и фамилии у нас разные… Я младшая.