– Они будут последними дураками, если спросят об этом. Интересно, как бы они реагировали, если бы к их ногам неожиданно свалилась полусгнившая человеческая голова?
– Я говорю не об этой голове, а о той, глиняной, которую сделала ваша дочь. До того, как она ее доработала, убрав это злодейское выражение. Когда это еще была голова Освальда Ситона.
– А, да. Она и в самом деле меня испугала. Это зверское выражение… Моя дочь все же очень странная девочка.
– Знаете, мне как-то трудно поверить, чтобы человеку стало плохо с сердцем от одного только вида удачно схваченного скульптором выражения лица. Если только…
– Что – если только? – вскинулся Торренс, прервав Найджела на полуслове.
– Ну – заметьте, я только излагаю возможную точку зрения полиции, – так вот, если только вы не убили Освальда Ситона за неделю до этого и не отрезали ему голову; в таком случае вам действительно было бы не слишком приятно увидеть изображение этой головы в своей собственной студии.
– Это какой-то бред! Я… мы… у нас у всех тогда Освальд не выходил из головы, и совершенно естественно, что…
– Э нет. В тот момент ни у кого из вас не было никаких оснований считать, что убитый – Освальд Ситон; разумеется, не считая убийцы, – не дал ему договорить Найджел.
– Послушайте, но это же ни в какие ворота… Да кто вы такой, черт бы вас побрал? Кто вам позволил заявиться сюда и всем нам портить настроение? Ходит тут, сует всюду свой длинный нос, все вынюхивает, ставит нам дурацкие ловушки!
Реннел Торренс выбрался из своего кресла и, покачиваясь, навис над Найджелом, сидевшим напротив. Художник буквально кипел от злости, но это была злость загнанного в угол человека. «Еще бы, – подумал Найджел, – невольно испугаешься, дав такого маху».
– Напрасно ты так разошелся, Реннел. Стрейнджуэйз всего-навсего объясняет нам, как может выглядеть наше поведение с точки зрения полиции. Мы должны быть ему благодарны за это, – вмешался Роберт Ситон, который до этого сидел и молча слушал их перепалку, не меняя позы; Найджел даже почти перестал его замечать. – Самое печальное во всем этом деле то, что в одну кучу свалены все, виновные и невиновные, а полиция блуждает в потемках. Они без конца расспрашивают всех и вся, задают банальнейшие вопросы, интересуются самыми простыми вещами, – как в плохой пьесе, честное слово. Никто не знает, о чем думают герои, сойдя со сцены.
Если Роберт говорил все это специально, чтобы дать Торренсу время прийти в себя, то ему это удалось.
– Самое печальное, ты говоришь? Ну конечно, так оно и есть. Хотя тебя, по-видимому, это нисколько не трогает, – проворчал художник. Затем он снова уселся в свое кресло, налил себе еще джина и повернулся к Найджелу: – Я объясню вам, почему меня так взволновала эта глиняная голова. Когда я в последний раз видел Освальда, он выглядел абсолютно так же. Это выражение лица – мое последнее воспоминание о нем.
Неожиданно Роберт Ситон рассмеялся.
– Реннел у нас большой специалист по всяким ужасам. – И он восхищенно, как ребенок, посмотрел на художника.
– Освальд уходил от реки в дюны, – продолжал Торренс. – Спустившись по склону одной из них, он обернулся. И тогда я увидел его голову – только голову, ничего больше: туловище было скрыто гребнем дюны. Мистика какая-то, вам не кажется?
– Когда же это произошло? – спросил Найджел. – Не хотите ли вы сказать, что…
– Да, это было десять лет назад. В тот вечер, когда он… э… исчез. Я, вероятно, был последним, кто его видел.
– Мы все там были, – сказал Роберт Ситон. – Поблизости, я имею в виду. Освальд перед этим попросил…
– Минутку, – прервал его Найджел. – Вы тогда не сообщили об этом полицейским, которые вели следствие, так?
– О том, что я его видел? – переспросил Торренс. – Нет, они этого не знали.
Надо сказать, что эта неожиданная откровенность порядком выбила Найджела из колеи. К тому же он никак не мог отделаться от странного впечатления, что Ситон и Торренс не просто так тянут время. Они не перешли в глухую защиту, что было бы естественно в данной ситуации, – нет, они пользовались случаем и делали короткие перебежки; во всяком случае, в данный момент между ними существовало едва ли не полное согласие. Или же – воспользуемся еще одной метафорой – они сузили фронт, чтобы легче было его оборонять? Не сдают ли они намеренно одну из позиций, чтобы сосредоточить силы на ключевом направлении?
– Почему? – рассеянно спросил Найджел.
– Почему я им об этом не сообщил? Да, очевидно, просто потому, что меня об этом никто не спрашивал, – ответил художник.
Роберт Ситон выбил трубку о ножку кресла, в котором сидел Найджел.
– Мне кажется, ты мог бы быть и неоткровеннее, Реннел, – заметил он.
– Ну что ж… Все имевшиеся в то время доказательства говорили о том, что Освальд совершил самоубийство. Прощальное письмо и тому подобное. Если бы я рассказал, что был вместе с ним, меня могли бы неправильно понять. Зачем же мне лишние неприятности?
– Вы имеете в виду, полицейские могли бы заподозрить, что это вы его прикончили?
Художник коротко кивнул.
– А разве у вас был мотив?
– Мотив был у каждого, кто имел несчастье быть с ним знакомым, – с театральным жестом проговорил Торренс. – Этот человек был настоящей гноящейся язвой на теле общества… надеюсь, Боб, ты на меня не обидишься?
– То есть ваш мотив был бы чисто социальным, так сказать, во имя гигиены общества? – Найджел хмыкнул. – Ну что ж, если вы намерены и дальше так же туманно выражаться…
– Извините, но… а, черт с ним, но это не только мой секрет! Он касается и других людей.
У Найджела сложилось впечатление, что, хотя художник старательно избегал глядеть в сторону Роберта Ситона, на самом деле он обращался именно к нему – с мольбой или с вызовом, Найджел определить не мог. Он слышал, как Ситон тихонько продекламировал себе под нос:
Он причинил большое зло
Тому, кто мне сердечно близок…
– Думаю, сейчас не время для рифмованных загадок, – с раздражением повернулся к нему Найджел. – Не могли бы вы для начала изложить мне все факты, касающиеся мнимого самоубийства вашего брата? Насколько я понимаю, многие из них не фигурировали ни на предварительном следствии, ни на дознании, а значит, не попали и в газеты. Что, например, вы делали в дюнах? – Найджел обернулся к Торренсу.
Тот ответил далеко не сразу. «Похоже, союзники несколько растерялись, – подумал Стрейнджуэйз. – Наверняка им хотелось бы посовещаться… но я сделаю все, что смогу, чтобы этому помешать».
Потоптавшись вокруг да около, Торренс начал наконец свою историю. По ходу дела он постоянно обращался за подтверждением к Роберту Ситону, а Найджел то и дело вынужден был задавать то наводящие, а то и прямые вопросы, чтобы помочь художнику вспомнить отдельные детали или даже целые эпизоды. Позже Найджел собственноручно записал краткое изложение рассказа Реннела Торренса для суперинтенданта Блаунта, чтобы инспектор Слингсби, который занимался этой частью следствия, проверил содержащиеся в нем факты и превратил их в юридические доказательства. Вот что он записал:
Торренсы впервые встретились с Освальдом Ситоном в тридцать седьмом году, когда отдыхали в своем фургоне в окрестностях Плаш-Мидоу. Освальд разрешил им разбить лагерь в его владениях и даже снабжал молоком и водой. На следующее лето он пригласил Реннела с Марой погостить в его коттедже в Куантоксе, что в полумиле от моря. Приглашены были также Роберт Ситон, Джанет Лейси и ее мать.
Мнимое самоубийство имело место на второй неделе их пребывания в Куантоксе, в последних числах августа. За два дня до этого Мара, которой в ту пору было пятнадцать лет, серьезно заболела: у нее произошел настоящий нервный срыв. Ухаживала за ней Джанет Лейси, но, по словам Реннела, девочка выздоровела исключительно благодаря заботливости и вниманию Роберта Ситона. Джанет Лейси в тот период увлекалась религиозным учением, проповедующим отказ от лекарств и научной медицины; она уговорила Реннела не приглашать к дочери врача.
Всю эту неделю и сам Освальд находился в совершенно стрессовом состоянии. Он взял отпуск впервые за два года после смерти отца, когда все дела фирмы легли на его плечи; прошла неделя, но он никак не мог оторваться от заводских дел, непрестанно звонил в Редкот, в контору, жаловался Роберту на то, что вся ответственность лежит на нем, что дело невозможно оставить без присмотра, что конкуренты поджимают и так далее, и тому подобное; его то и дело бросало из состояния повышенной раздражительности в настоящую депрессию и обратно.
Все это усугублялось болезнью Мары. Освальд обожал девочку и страшно баловал ее, непрерывно дарил разные подарки; она одна только умела поднимать ему настроение. Когда Мара заболела, Джанет сразу прибавилось забот: ей приходилось не только ухаживать за больной, но и присматривать за хозяином дома – Освальд вбил себе в голову, что виноват в болезни Мары, так как слишком долго продержал ее на палящем солнце, когда они с ней накануне гуляли, и у девочки случился солнечный удар. Так это было или нет, сказать трудно, но тем не менее он обратился к Джанет за помощью, и, когда ей не нужно было находиться у постели больной, Джанет сидела с Освальдом.
В день своего исчезновения Освальд Ситон выглядел совершенно потерянным.
– Ни минуты не могу оставаться в этом чертовом доме, – сказал он брату. – Пойду погуляю. Вы меня не ждите.
Роберт поднялся наверх и часа полтора или около того читал Маре какую-то книжку, а потом отправился спать. К этому времени старшая миссис Лейси уже была в постели; Джанет, которая спала в комнате Мары, вскоре после ухода Роберта тоже легла. Реннел Торренс отправился прогуляться после ужина – надо сказать, довольно обильного. В дюнах, в удобном, защищенном от ветра месте он задремал, и было это недалеко от берега моря, ярдах в ста, не больше.
Торренс проснулся от поскрипывания песка под чьими-то шагами и в лучах закатного солнца увидел Освальда Ситона, который шел к морю немного левее того места, где прикорнул на песке Реннел Торренс. Прежде чем исчезнуть в дюнах, Освальд один раз обернулся и поглядел назад – видел ли он Реннела Торренса, тот сказать не мог. Собиравшийся над морем вязкий туман потянулся в сторону суши. Реннел услышал, как скрипели уключины, как волны крошечного заливчика плескали о борта лодки. Он решил, что Освальд отправился порыбачить, как он часто делал по вечерам.