«А почему нам тогда все время на тебя жалуются?!». – «Откуда же мне знать?!» – удивленно восклицал я, и в самом деле не понимая, зачем взрослые занимаются столь подлым доносительством. «Наверное, не просто так!» – голос тети твердел. – «Какого черта ты разорвал вчера подушку в палате и кричал, разбрасывая перья: «Первый снег! Первый снег!»?! Потрясенный открывшимися фактами моих бесчинств я съеживался еще сильнее: «Блин, эта гадина-воспиталка им все рассказала!». Не в силах более поддерживать малоприятную для меня беседу, я окончательно замыкался в себе и молчал, как партизан на допросе.
Тут уже к разговору подключался дядя Вася. У него была своя методика прогрессивного воспитания несмышленого отрока. Спервоначалу он подолгу смотрел на меня, пока я не начинал под его взглядом нервно елозить и чувствовать себя ужасно виноватым, не осознавая правда еще, в чем именно. Потом дядя Вася горестно качал головой, будто обращался к человеку, вне всякого сомнения, уже почти пропащему, и тихо говорил:
«Имей в виду, Олег, если ты продолжишь так себя вести, то я за твое будущее гроша ломаного не дам. Ты слышишь меня?! Не надо ковыряться в носу, когда я с тобой разговариваю! Пропадешь ведь не за понюх табаку, дурашка! Будешь улицы мести, потому что такому бандиту, как ты, никакой нормальной работы не доверят. И сдохнешь в результате где-нибудь под забором!».
«Епрст! – думал я, – как же любит дядя Вася сгущать краски! Что за апокалипсические картины рождаются в его голове?!». Читать нотации Василий Макарович просто обожал и делал это с плохо скрываемым удовольствием. Его, что называется, хлебом не корми – дай поездить кому-нибудь по ушам. Я знал за ним такую странную особенность и с пониманием к ней относился. Иногда мне казалось, что даже если я встану и уйду, он и тогда найдет что сказать пустому месту.
«Ты уже не маленький, Олег – продолжал выговаривать мне дядя Вася, – и должен, по идее, браться за ум. В конце концов, тебе не пять и даже не семь лет, а целых десять! В твоем возрасте люди уже задумываются о будущем! Так что заканчивай, братец мой, баловаться и принимайся за учебу!».
Меня все эти его песнопения крайне расстраивали: «Как это не баловаться?! А что же тогда делать в моем возрасте?!». Я совершенно не считал себя взрослым и надеялся еще какое-то время побезобразничать, тем более что никакого ума я тогда у себя не замечал и браться мне было абсолютно не за что…
Но дядя Вася не унимался: «Учти, Олег, я всю жизнь проработал на руководящей должности, а потому авторитетно тебе заявляю – тут он со значением поднимал указательный палец и начинал трясти им перед моим носом – будешь учиться – выйдет из тебя толк! Станешь уважаемым в обществе человеком! Продолжишь хулиганить и лениться – все пойдет прахом, и плохо закончишь ты никудышную жизнь свою!». В общем-то, говорил он правильные вещи, но поскольку я слышал их уже тысячи раз, то никакого впечатления они на меня не производили.
Одним словом, прочитав мне коротенькую, минут на сорок, лекцию о благотворном влиянии на человека всего хорошего (вопреки всему дурному и плохому), дядя Вася требовал от меня торжественной клятвы больше никогда не расстраивать их с тетей Лидой. Я и сам понимал, что надо вести себя как-то получше, что ли, и к окончанию нашего изматывающего разговора был почти уверен, что так оно отныне и будет. Но затем какая-то неведомая сила снова и снова заставляла меня ввязываться во всевозможные авантюры… «Ну, пообещай нам, что больше такого не повторится!» – упрашивали меня с озабоченным видом в конец уже отчаявшиеся родственники. Я с тяжелым сердцем обещал, грустно осознавая, что все это вранье, и продержусь я, увы, не долго.
У меня и вправду не было никакого желания лишний раз огорчать своих дядю и тетю, но что поделать, если я жил в таком месте, где хулиганство признавалось высшей доблестью? С кем поведешься, как говорится, от того и наберешься! Хочешь – не хочешь, а тебе приходится лихоманить просто потому, что как раз это и считается в интернате нормой (в отличие, скажем, от хорошей учебы, которую все в гробу видали!).
Собственно, я и не думал никогда делать ничего плохого специально – у меня просто так получалось. Вернее сказать, у нас получалось, потому что действовали детдомовцы всегда сообща. И если с каждым из ребят по отдельности еще можно было как-то сладить, то все вместе мы представляли абсолютно неуправляемую и разрушительную силу, которая корежила все вокруг!
Нельзя сказать, что я уж совсем махнул на себя рукой, как это иногда представлялось моим бедным родственникам. Время от времени я пытался анализировать свое поведение и с сожалением понимал, что совершенно неисправим. У меня была куча недостатков и ни одного достоинства. Я был необычайно вспыльчив, до невозможности упрям, пугающе категоричен, да к тому же еще и страшно груб местами – ну, кому такой воспитанник понравится?! Мне даже порой было жалко взрослых: «Это как же им со мной не повезло!» – думал я.
Но такова уж, видать, была моя доля – огорчать тех, кто ко мне хорошо относился. Я почти смирился с этим и лишь одна мысль периодически сверлила мой мозг – если я сейчас такой мудак, то что же будет со мной через несколько лет? Ведь люди с возрастом становятся только хуже. Честно говоря, это были не мои умозаключения – так нам говорили детдомовские воспитательницы, но где-то в глубине души я понимал, что в общем-то они правы – у меня и в самом деле не было ничего такого, за что можно было бы уцепиться и вытащить человека из этой трясины…
С другой стороны, взрослые тоже хороши – чего правду скрывать?! Прямо скажем: хитро сделанные товарищи! Я, еще будучи совсем маленьким, заметил, что когда нашим воспитателям что-то было нужно, например добиться от нас примерной дисциплины, они говорили: «Ребята, вы уже взрослые и вести себя должны по взрослому – серьезно и ответственно!». Во всех же остальных случаях педагоги нас ни во что не ставили, считая, что мы еще глупые дети, а значит, не имеем права ни на собственный голос, ни уж, тем более, на самостоятельные поступки.
Причем чаще всего они думали не о том, как с помощью воспитания сделать из ребенка человека свободного, а лишь о том, как превратить его в ученика удобного! Взрослые хотели подогнать нас под себя, под свои представления о том, какими должны быть «хорошие дети». Чтобы мы стали максимально послушными, безропотными и не доставляли им никаких хлопот. То есть, вели себя так, как угодно воспитателям, но ни в коем случае не воспитуемым!
Что это вообще за странное существо – «ребенок послушный»? Нахрена он нужен?! Если вы хотите получить кого-то, кто бы мог беспрекословно выполнять все ваши команды, заведите себе лучше собачонку и дрессируйте ее, сколько вам влезет! Зачем живого и непоседливого ребенка превращать в циркового уродца?! Дети должны (я бы даже сказал – обязаны) быть непослушными – в этом как раз и заключается их главная прелесть!
Давайте признаемся, взрослые нередко мучают детей под предлогом того, что желают им добра. Разумеется, никто не сомневается в том, что они хотели бы для них только лучшего. Но зачем же загонять маленького еще человека в счастье железной рукой? Разрешите ему хотя бы в отрочестве побыть самим собой, потому что во взрослом возрасте этого уже может и не случиться! Позвольте ребенку совершить все причитающиеся ему глупости, как это делали и вы когда-то, не отнимайте у него единственную возможность прожить свое детство со всеми его великими плюсами и минусами!
Помню, как я первый раз в жизни попробовал мороженое. Это было, если память мне не изменяет, во втором классе. Дядя Вася тогда, пытаясь испробовать все средства супротив моего бандитизма в школе, пообещал, что если я буду хорошо себя вести всю неделю, то он мне сделает роскошный подарок съедобного свойства. Сильно заинтригованный, я решил постараться ни разу не накосячить до его следующего приезда.
Вы не представляете, какого труда мне это стоило! Я объявил мораторий на все свои вредоносные забавы, простил всех бывших и будущих недругов, сделался тише воды и ниже травы, и в оконцовке, чуть не сдохнув от смертельной скуки, зарекомендовал себя с самой, что ни на есть, положительной стороны!
Через неделю Василий Макарович прибыл в интернат и первым же делом отправился к воспиталке выяснять, «как ведет себя наш маленький террорист?». Она, понятное дело, сказала, что гораздо лучше обычного, что ее немало удивило! После этого дядя Вася, чрезвычайно обрадованный моим неожиданным исправлением, которое он уже и не чаял увидеть, торжественно вручил мне мороженое «Лакомка» за 28 копеек. С тех пор я влюбился в него без памяти! Не в дядю, конечно, а в мороженое.
Единственное, что мне не нравилось – это то, что из-за него надо было отказывать себе в хулиганских удовольствиях. «Ну, почему мы должны ограничивать себя для того, чтобы получить что-то хорошее? – расстроено думал я. – Почему мороженое не дают ребенку за то, что он балуется? Ведь это гораздо веселее и интереснее! Эх, как бы было здорово: набедокурил – получай заслуженную награду! Такую же приятную, как и сама шалость!».
Надо сказать, что дядя Вася в принципе относился ко мне очень лояльно. Он никогда не повышал на меня голоса и уж тем более не поднимал руку, предпочитая ограничиваться лишь проповедями и нотациями. Единственный раз, когда я получил от него звонкую оплеуху, произошел исключительно по моей вине.
В тот день – мне было лет восемь – я решил первый раз в жизни побриться. Брить на моей гладкой рожице было решительно нечего, но охота, как вы понимаете, пуще неволи! Схватив бритву Василия Макаровича, я тут же по скудоумию и неумению своему залил всю раковину красной юшкой. Помню, заходит дядя Вася в ванную комнату, я ему так виновато по-детски улыбаюсь, а сам пытаюсь закрыть руками кровь, которая сочится у меня с висков и подбородка. Ну и получил, конечно, от родственника знатную затрещину. Однако, я на дядю не в обиде – сам виноват, что из-за своего дурацкого стремления поскорее стать взрослым, чуть было не исполосовал себя бритвой.