Поговаривали, что до такого рахитичного состояния Вову довела собственная мать, которая на протяжении нескольких лет практически не кормила мальчишку, держа его на издевательском продуктовом пайке. Изъяв Гостюхина из стремной семейки и отправив в интернат, государство спасло его от вполне возможной голодной смерти, но обрекло на испытания несколько иного свойства…
Как я уже писал выше, бить нас приходили старшие из других отрядов – это у них такая «развлекуха» была на каждый день! Окромя закрепленных за нашим классом упырей, типа Козловича и Грушина, чаще всего над нами издевались общепризнанные интернатские шакалы Егорычев и Пищак. Нередко к ним присоединялись такие патентованные сволочи, как Павло и Сазонов. Все они, надо отдать им должное, являлись искуснейшими заплечных дел мастерами и тонкими ценителями художественного мордобития.
Но самым подлым, наглым и беспощадным среди всех детдомовских подонков был Стас Маркин. Этот мерзкий дегенерат с выпученными, как у дохлой рыбины, глазами, с постоянно слюнявым, исторгающим непередаваемое зловоние ртом, чуть ли не прописался в нашей палате. Знаете, есть такие люди, которые с первого взгляда внушают вам безотчетное ощущение тревоги и опасности! Они еще ничего не сделали, а вы уже ждете от них какой-нибудь сногсшибательной подлости. Именно таким человеком и был Маркин. Он всем своим зловещим видом, вкрадчивой манерой говорить и двигаться, буквально источал угрозу, и ухо с ним нужно было держать востро!
Во время экзекуций Маркин очень любил ударить как-нибудь исподтишка, так, чтобы избиваемый не видел самого момента удара. Например, сзади. От неожиданности человек отлетал в сторону, а он, страшно веселясь и ликуя, подскакивал к другим старшим и кричал: «Вы видели, как я ему въебал?! Бля, это было круто!». Противная рожа его при этом буквально светилась от радости. Этот садист получал невероятное удовольствие от того, что избивал беззащитных малышей, которые не могли дать ему сдачи.
Любимым же развлечением подонка было следующее: он подбрасывал вверх копейку и приказывал истязаемому поймать ее. В тот момент, когда малыш поднимал руки, чтобы схватить монету, Маркин изо всей силы бил ему ногой в расслабленный живот. Мало кто после такого удара не начинал кататься по полу и орать от разрывающей его на части боли! Маркин же только злорадно похихикивал, глядя, как мучается, благодаря его стараниям, несчастная жертва…
Вообще, конечно, такие ублюдки, как Маркин, которые не просто избивали людей, а старались сделать это максимально жестко, вплоть до попыток нанести какие-нибудь травмы, ничего кроме отвращения у меня не вызывали. Хорошо, раз ты хочешь поиздеваться над малышами – дело твое. Мы все равно воспрепятствовать этому, по малолетству своему, не в силах. Но зачем же калечить живого человека?! Прыгать ему на голову ногами или пытаться сломать палец! Это каким же зверем надо быть, чтобы так кайфовать от вида чужих страданий?!
Одним словом, нам оставалось утешаться лишь проклятиями, щедро посылаемыми в адрес ненавидимых нами старшаков, о которых они, впрочем, не имели никакого представления, поскольку делали мы все это молча, стиснув зубы от боли… И никто в интернате не мог остановить эту дикую вакханалию насилия старших над младшими!
Вот что желают обычные дети себе на Новый Год? Чтобы им подарили подарок – игрушку там или книжку какую-нибудь, верно? Мы же хотели только одного – избавления от одуряющих и выматывающих всю душу побоев! Ну, или хотя бы, если уж отменить их совсем нельзя, чтобы нас били поменьше! Представляете, насколько противоестественно и дико выглядели эти просьбы в преддверии самого радостного детского праздника?! Но Деда Мороза, как известно, не существует, а потому сокровенное желание наше исполнить было некому…
Глава 27
Мы все учились понемногу,
чему-нибудь и как-нибудь
А тем временем, дела у меня в школе складывались на удивление неплохо. Уж не знаю, что тому было причиной. То ли ежедневные побои, раздаваемые старшими за неуспеваемость, то ли природная моя любознательность. Но учился я, в общем-то, прилично. Звезд, конечно, с неба не хватал, но и совсем уж в отстающих не числился. Что для такого лентяя, как я, можно признать прекрасным результатом!
Надо заметить, что у нас в интернате ребята не очень-то усердствовали в учебе. Многие усваивали школьный материал из рук вон плохо, еле-еле перебиваясь с двойки на тройку. Правда, подобными отметками в инкубаторе мало кого удивишь. На уроках детдомовцы предпочитали заниматься чем угодно, но только не уроками. Кто-то просто сидел и скучал, считая ворон в окне. Кого-то больше интересовало содержимое своих ноздрей, и он, вместо того чтобы слушать учительницу, ковырялся в носу. А были и такие, кто откровенно похрапывал на задних партах (сказывались поздние отбои и ранние подъемы). В любом случае, на человека, отвечающего у доски, принято было взирать, как на идиота – и охота ему вообще учиться, делать домашние задания…
Так что на общем фоне я смотрелся, как некоторое недоразумение. Мои друзья, к примеру, никак не могли взять в толк, зачем я читаю такое множество всякой «бесполезной макулатуры» (так они называли книги). Ведь ничего, кроме близорукости, по их мнению, я от этого не приобрел. «Как был дураком, так им и остался!» – со смехом язвили они. Ребята с удовольствием побили бы меня за излишнее усердие в учебе, но на их беду, я был физически сильнее, а потому мог спокойно продолжать штудировать интересующие меня печатные труды.
Но в чем-то, пожалуй, я со своими одноклассниками соглашусь. Наличие пятерок в школе еще никак не характеризует интеллект учащегося. Скорее, наоборот. Отличник почти всегда проигрывает троечнику в быстроте реакции и нестандартности мышления. Ведь кто такие отличники? Это, прежде всего, люди примерного послушания. Без хорошего поведения, умения нравиться учителям, пятерок особо не нахватаешь.
В то время, как большинство прорывных идей в любых сферах жизни было предложено именно хулиганами, привыкшими идти против общепринятых правил, подвергающих все сомнению и умеющих драться за свои убеждения! Бойцовский характер и способность независимо мыслить – вот что надо развивать в ребенке, а не стремление учиться на круглые пятерки, занимаясь бессмысленной зубрежкой и подлизыванием к учителям.
У нас в школе были девочки отличницы, но что-то я не слышал, чтобы они преуспели на каком-нибудь поприще, кроме материнского. Оно тоже, разумеется, имеет большое значение для женщины, но рожать можно и без красного аттестата. Причем, что характерно: замуж все наши отличницы и зубрилы повыходили за алкоголиков, тунеядцев и уголовников. Получается, что несмотря на пятерки, школа их так ничему и не научила.
Вот я, допустим, никогда не отличался примерным поведением, а потому зачастую и не мог рассчитывать на хорошую оценку. Думаю, что большинство двоек, которые у меня время от времени случались, отражали не столько уровень моих знаний, сколько весьма негативное отношение ко мне со стороны некоторых учителей, связанное, главным образом, с моим неуживчивым и мятежным характером.
Интернатские педагоги, в массе своей, не имели никакого представления о таких понятиях, как свобода личности или священное право ребенка быть самим собой. Первое, что они пытались сделать – это подавить волю ученика, чтобы после этого спокойно набить его черепушку целым ворохом никому ненужных догм и правил! Стоило кому-то из ребят проявить хотя бы малейшую самостоятельность, попытаться выйти из набившей оскомину шеренги, как его тут же начинали целенаправленно гнобить и загонять в общее стойло. Ведь в советской школе, как и во всем тогдашнем обществе, все должны были быть абсолютно равны.
Но мне не хотелось быть таким, «как все». Я все время пытался плыть против течения, даже если это грозило мне явными неприятностями. К примеру, те же школьные предметы я мысленно поделил для себя на две категории: любимые и нелюбимые. В первый раздел у меня входили все гуманитарные дисциплины, как то: русский язык, литература, история, обществознание. А во второй, преимущественно точные науки: алгебра, химия, геометрия, физика. В результате, я начал учить только то, что мне нравилось. Все же остальные предметы, не вызывающие у меня такого же энтузиазма, я просто-напросто игнорировал.
Все это привело к тому, что я очень быстро скатился к довольно-таки редкой ситуации, когда по любимым предметам у меня красовались одни заслуженные и легко дающиеся мне пятерки, а по нелюбимым – не менее уверенные и тяжело мною переживаемые двойки. Золотой середины в моем школьном табеле, как вы понимаете, не наблюдалось.
Мне всегда казалось большой несправедливостью, что меня, ярко выраженного гуманитария, чуть ли не насильно пичкают разного рода теоремами и уравнениями. «Вот нахрена, спрашивается, мне все эти синусы-косинусы, тангенсы-котангенсы и прочие, блин, параллелепипеды?!» – недоумевал я. – «Неужели нельзя перестать мучить меня этой вашей дурацкой цифирью, и освободить уже, наконец, от ненавистной математики, абсолютную бесполезность которой для себя лично я понял еще в самой начальной школе?!».
Страшно подумать, сколько невосполнимых часов, дней и недель, которые в свою очередь складывались в месяцы и годы, пришлось мне потратить на изучение этих ужасных дисциплин! Было бы куда лучше, если бы я использовал это время для большего погружения в увлекательнейшую историю нашего Отечества, или в его гениальную словесность! Но вместо этого мне приходилось буквально изводить себя задачами по алгебре и геометрии…
Разумеется, учителя постоянно твердили мне, что для развития в себе гармоничной личности я просто обязан грызть гранит такой науки, как математика. Кто бы спорил! Безусловно, какие-то самые необходимые знания по точным предметам на приемлемом для жизни уровне быть у школьника должны. Но зачем грузить его всей этой лабудой в старших классах?! Если человек давно уже определился со своими предпочтениями и не собирается поступать в технический ВУЗ! Нафига ему эта высшая математика?!