А еще я думаю, что талант – это и есть та программа, которую каждый из нас должен реализовать на этой Земле. Вы спрашиваете, в чем заключается смысл вашей жизни? Да вот в этом и заключается – понять, к чему лежит ваша душа и постараться сделать так, чтобы она постоянно пела от радости! Талантливый человек всегда счастлив, поскольку занимается любимым делом, а бесталанный (то есть, так и не сумевший определиться со своим предназначением в жизни) зол на себя и окружающих. Он вынужден делать то, что ему не нравится, от чего он не получает никакого удовольствия. А жить без удовольствия, согласитесь – глупо и грешно! В общем, пестуйте свой талант, занимайтесь любимым делом – однажды оно обязательно вырастет, как дерево, и принесет свои плоды!
Глава 37
Мы мирные люди, но наш бронепоезд
стоит на запасном пути
Каждый год 23 февраля в интернате праздновался «День Советской Армии и Военно-морского флота». Но воспитателям мало было просто отметить эту дату – они заставляли нас маршировать в ногу и распевать всякую фигню на так называемом «Смотре строя и песни». Я терпеть не мог это мероприятие, поскольку никогда не любил ходить строем, но делать было нечего, приходилось, супротив своего желания, во всех этих показушных выступлениях участвовать. Тем более, что старшие брались как следует натаскать нас перед конкурсом.
За несколько дней до праздника мы начинали осваивать нехитрую программу приуроченного к нему «Смотра». По вечерам Козлович выгонял нас в рекреацию и заставлял бодро маршировать по коридору, совершая всевозможные повороты и перестроения в разные шеренги. Основная сложность заключалась в том, что все это надо было делать синхронно и поначалу многие ребята сбивались, запаздывая с выполнением команд или путая правую сторону с левой. Но чертов Кызел хорошо знал свое дело – в какой-то момент все мы, как по волшебству, совершенно перестали ошибаться, чем необычайно воодушевили нашего истязателя – он решил, что подотчетный ему отряд к «Смотру строя и песни» готов!
Дело в том, что каждому старшему хотелось, чтобы именно его подопечные прошагали и пропели на конкурсе лучше всех, и Козлович здесь не был исключением. А добивался он этого самым привычным для себя способом – побоями. Приказав нам рассчитаться «на первый-второй», Кызел требовал затем, чтобы первые номера вышли из строя, после чего начинал их энергично мутузить! Причем по лицу этот садист старался не бить, все-таки речь шла об общешкольном «Смотре» – нехорошо будет, если ребята выйдут на него с побитыми рожами.
Поэтому долбил, преимущественно, пыром по ногам, да так, что мы падали от невыносимой боли! Вскоре Козлович сообразил, что мы так и ходить не сможем, и тогда принялся глушить нас двумя ладонями со всей дури по ушам! Это называлось у него «качнуть колокол». После подобных экзекуций у нас так гудело в головах, что думали мы только об одном – как бы не сбиться во время выполнения разных строевых команд. Тем более, что Козлович пообещал в таком случае уделать нас по полной программе…
И вот наступил торжественный миг праздника, к которому мы все так напряженно (кто-то, раздавая пиздюлей, а кто-то, их получая!) готовились. Накануне воспиталка выдала нам стилизованную под военное обмундирование форму, в которой наш отряд стал походить на дружный коллектив только что сбитых летчиков. И мы, построившись в идеально ровную шеренгу, парадным шагом направились в спортзал, где должен был состояться пресловутый «Смотр строя и песни». Там уже стояли, переминаясь с ноги на ногу, ребята из других классов.
Казалось, они представляли все возможные рода войск. Вон у турника боязливо жмутся друг к дружке и настороженно зыркают по сторонам маленькие танкисты, а рядом с канатами дожидаются своей очереди на выход моряки. «Эй, летуны-пердуны, вы в пролете, как фанера над Парижем!» – кричат нам весело задиры в бескозырках. «А вами, матросами-хренососами, только рыб кормить!» – беззлобно огрызаемся мы в ответ.
По жребию нам выпадает выступать первыми. На середину спортзала с начищенным до блеска горном выскакивает Витька Кособрюх и тщетно пытается извлечь из него хоть какие-то звуки. Как это не прискорбно, но у Косого абсолютно ничего не получается! (Чуть позже выяснилось, что некий тайный «доброжелатель» из конкурирующей команды прямо перед нашим выходом напихал в инструмент спрессованной бумаги). Весь зал помирает со смеху, наблюдая, как рушится, еще не начавшись, наше выступление. И тогда я на правах заправского спасителя любого безнадежного положения, кричу окончательно уже было расстроившимся ребятам: «Отряд, слушай мою команду! За мной, шеренгой по двое, шагом марш!». Мы, четко чеканя шаг и демонстрируя безупречную выправку, выходим на построение.
Из жюри выползает пожилой военрук Николай Иванович, который ведет в школе уроки НВП. Сейчас он принимает парад. «Здравствуйте, товарищи летчики!» – вскидывает он в приветствии руку к своей изъеденной молью фуражке. «Здравия желаем, товарищ подполковник!» – гаркаем мы так, что за большими окнами спортзала удивленные вороны, сами того не ожидая, падают с веток деревьев! После взаимного обмена любезностями «товарищи летчики» показывают членам жюри то, чему они научились благодаря каждодневным побоям своих более старших «наставников».
Я, как самый высокий в классе, да к тому же еще и всем начальникам – начальник, подчиненным – командир, с важным видом пиздую впереди всего строя. На меня ровняется весь отряд. Да что там отряд – на меня таращатся (так мне, во всяком случае, кажется) все девчонки нашего класса! Как существа абсолютно недисциплинированные и к строевой шагистике не приспособленные, они освобождены от участия в «Смотре строя и песни» и с интересом наблюдают за всем происходящим, сидя на деревянных лавках, установленных в спортзале.
Я чувствую на себе их восхищенные взгляды, и тяну свою ногу так, как не снилось и почетному караулу у Мавзолея! Мне неожиданно стало нравиться то необычное состояние упругой, звенящей легкости в движениях и молодцеватой уверенности в своих силах, которое дает синхронное шагание в ногу с двумя десятками таких же радостных обалдуев! Сейчас нам нужно будет пройти еще один полный круг по залу, и затем показать всем присутствующим, как слаженно умеют летчики выполнять сложнейшие фигуры высшего пилотажа в построении на земле! Преисполненный необыкновенной гордостью, я командую своим зычным голосом: «Отряд, песню запевай!». Сразу же вслед за этим послушные моему приказу ребята начинают весело и звонко вопить:
«Орлята учатся летать!
Им салютует шум прибоя,
В глазах их – небо голубое,
Ничем орлят не испугать!
Орлята учатся летать!»
И тут, о боже, происходит самая настоящая и непредвиденная мною катастрофа! Я вдруг каким-то совершенно непонятным для меня образом цепляюсь одной своей ногой за другую, резко спотыкаюсь, пытаясь судорожно ухватиться руками за воздух, и с громким грохотом падаю, прямо под ноги, идущим сзади, ребятам! Строй сразу же ломается и рассыпается на множество обалдевших от такой жуткой подставы автономных частей! Понятно, что ни о каком дальнейшем нашем коллективном выступлении уже не может быть и речи…
Мне сложно передать вам сегодня словами весь шквал тех откровенно погребальных мыслей, которые обрушились тогда на мою несчастную голову! Несколько секунд я вообще не хотел вставать с пола, мечтая скоропостижно скончаться прямо в этом спортзале. В сторону Козловича мне даже смотреть было страшно! Я понимал, что тот от бешенства уже грызет шведскую стенку и только наличие большого количества воспитателей и приглашенных со стороны ветеранов, не дает ему возможности растерзать меня прямо на месте совершенного мною преступления!
Но насчет своего ближайшего будущего я никаких иллюзий не питал – жить мне оставалось только до вечера. Да и то лишь при условии, что Кызел не захочет обагрить моей кровью выход из спортзала! И ведь будет, по-своему, прав! «Екарный бабай!» – проклинал я на чем свет стоит самого себя, – ну почему ты такой феноменальный раздолбай?!». Однако судьба оказалась ко мне на редкость благосклонна! Как видите, дорогие мои читатели, я все же не погиб от печальных последствий муштры, а даже почти с юмором вспоминаю, как мне удалось запороть интернатский «Смотр строя и песни».
Кстати, с военруком, принимавшим так и не задавшийся парад, мы каждую неделю встречались на занятиях по начальной военной подготовке. Он учил нас по команде «Газы!» напяливать на себя мерзкие, тошнотворно воняющие резиной противогазы (которые снимались потом с головы только со скальпом!), понимать устройство ручной осколочной гранаты, ну и, конечно, разбирать и собирать автомат Калашникова. Для последнего действия существовал армейский норматив в 40 секунд и, если память мне не изменяет, я умудрялся закончить сборку и разборку «Калаша» секунд на 10 раньше. Впрочем, возможно, я выдаю желаемое за действительное…
Некоторые уроки НВП преобразовывались затем в «Кружок меткой стрельбы» (уж не знаю, кому пришла в голову столь «умная» идея организовать это опасное начинание в нашем дурдоме). Мы, разумеется, сразу же повадились туда ходить – это были одни из тех редких занятий, которые никто из нас даже и не думал прогуливать!
Непосредственно для этой цели в интернатском подвале был оборудован тир, куда мы спускались пострелять из пневматических винтовок по мишеням. Моя проблема заключалась в том, что к тому времени я уже почти ничего не видел на расстоянии десяти метров (проклятая близорукость не давала мне возможности разглядеть даже мишень), а потому очень часто, не нарочно, конечно, палил в военрука, который страшно матерясь, прятался за специально сделанным для таких случаев щитом из ДСП!
На этом, как правило, мои проказы не заканчивались. Сильно досадуя на то, что из меня, скорее всего, уже не получится первостатейного «Ворошиловского стрелка» и я не смогу посылать все свои пульки в «десятку» (ну, разве что в «молоко»!), я принимался стрелять по еле мерцающим лампочкам в подвале. Надо сказать, что получалось это у меня гораздо лучше, и очень скоро я погружал все окружающее нас пространство во мрак, чем доводил Николая Ивановича буквально до белого каления!