Кстати, должен добавить, что детдомовцы не только обстреливали машины из-за засады, но и угоняли их при каждом удобном случае! Помню, как-то заехал к нам на территорию грузовик, доставивший продукты в интернатскую кухню. Выскочил шофер с накладной к поварам, отметиться о доставке «бесценного груза», возвращается, а машины и нет! Он, дурак, забыл вытащить ключ из замка зажигания, ну и малолетние бандиты, конечно, тут же этим промахом воспользовались! Косой лихо запрыгнул в кабину (он хвастался, что умеет водить машину), а мы мигом оседлали кузов, предвкушая захватывающее приключение!
Сообща решили гнать на «бетонку» – она проходила недалеко от интерната, на ней почти никогда не появлялись машины, и там можно было вдоволь всем «нарулиться». Но обманщик Кособрюх (даром, что Косой!) так до нее и не доехал, а впечатался чуть ли не в первое, попавшееся ему по дороге дерево! Странное дело, его притянуло к нему, как магнитом. Наверное, нечто подобное происходит со всеми, кто первый раз в жизни садится за руль…
После непредвиденной стыковки с деревом мы так и посыпались из кузова, как горох! Хорошо еще, что удар был не очень сильным и все отделались лишь легким испугом. Опосля такого облома, нам не оставалось ничего другого, кроме как разграбить злополучный грузовик и бросить его на месте преступления. Впрочем, улов наш был не очень богат – несколько мешков картошки (которую мы потом долго жарили на углях), белокочанная капуста, да морковь с луком – самые популярные источники детдомовских витаминов…
Ну, а уж про цепляния за машины и говорить нечего – это была наша любимая зимняя потеха! Однажды мы прицепили веревкой к самосвалу перевернутый вверх ножками стол, загрузились на него с друзьями и покатили по заснеженной дороге! Довольно сильно, надо сказать, разогнались. Проезжающие мимо машины удивленно сигналят столь чудному аттракциону, а мы знай себе, орем от радости: «В удачу поверьте – и дело с концом! Да здравствует ветер, который в лицо! И нет нам покоя! Гори, но живи! Погоня, погоня, погоня, погоня в горячей крови!».
Тут шофер заарканенной нами машины чересчур резко развернулся на повороте, и мы, не успев схватиться за металлические ножки, служившие нам поручнями, все втроем полетели в заснеженное поле, утрамбовывать своими телами снег! Обошлось вроде без травм, вот только стол наш чудесный жалко – так он и уехал с лихачом водителем в неизвестном направлении.
Глава 39
Куда не кинь – всюду клин!
Но, конечно, самые большие экстремальные развлечения нам устраивали старшие. Как я уже писал, одним из т. н. «наставников» на нашем отряде был донельзя прокуренный и никогда не трезвеющий шестнадцатилетний идиот Петя Грушин. Еще, вероятно, с младенческого возраста (последствия тяжелой наследственности), он пристрастился к вожделенной бутылке и пил весьма много и охотно, практически не приходя в сознание! Ну, точь-в-точь, как в знаменитом «Ревизоре» Н. В. Гоголя: «Он говорит, что в детстве мамка его ушибла и с тех пор от него пахнет всегда водкой».
Мы постоянно наблюдали Грушу в состоянии алкогольного опьянения, когда он, со своей вечно помятой харей и мутным взором, придумывал, как бы докопаться до нас на пустом месте. То норовил в лицо человеку плюнуть своей черной, ядовитой слюной, то ударить его как-нибудь позаковыристее! В общем, практиковал все виды унижения, какие только могло подсказать ему его патологическое воображение.
Особенно Пете нравилось метать в нас пустые бутылки из-под водки! Помню, как-то шел я под окнами интерната, задумался о чем-то, а Грушин мне с третьего этажа кричит: «Эй, Головастый, ну-ка, поди сюда!». Я подхожу под окно и спрашиваю: «Чего тебе, Груша?». «Посмотри, я там двадцать копеек уронил! Где-то в траве затерялись!». Наклонив голову, я начинаю шарить глазами по земле, высматривая упавшую монету.
Вдруг слышу, какой-то резкий и все более нарастающий свист. Машинально отпрыгиваю в сторону, и тут же рядом со мной вдребезги разбивается брошенная Грушиным бутылка, обдавая меня целым ворохом мелких осколков! В отчаянии смотрю наверх, а этот мудак пьяно улыбается в окне: «Эх, жаль не попал!». Вот так весело развлекался порой наш доморощенный дебил! После столь прицельного бомбометания я уже под окнами интерната без особой нужды старался не разгуливать, поскольку это было чревато самыми опасными последствиями.
Но однажды кто-то рассказал Грушину по секрету, что бутылками можно не только швыряться в малышей, но еще и сдавать их в «Прием стеклотары» и даже получать за это какие-то деньги. С тех пор Петя перестал кидаться в нас из окон стеклянной продукцией и начал бережно складировать ее у себя под кроватью. Раз в несколько дней он отправлял детдомовцев, груженных тяжелыми авоськами, в магазин, а вырученные от сдачи бутылок деньги, разумеется, сразу же пропивал.
Наверное, если бы мы пропустили по какой-то причине пару-тройку недель, то к интернату пришлось бы подгонять грузовую фуру, чтобы загрузить всю накопившуюся стеклотару – так много Груша бухал! В принципе, он один мог завалить весь приемный пункт бутылками, а ведь у него еще были не менее упоротые собутыльники, которые тоже были не прочь нажраться по любому поводу и даже вовсе без оного.
Я так часто не по своей воле бывал в этом «Приеме стеклотары», что до сих пор помню расценки на бутылочную продукцию. Надо вам сказать, что в СССР привычных сегодня жестяных банок, картонных пакетов и пластиковых бутылок не было. Все напитки, начиная от молочных и заканчивая винно-водочными, или «горячительными», как их принято было называть, разливались исключительно в стеклянные бутылки и сдавая их в пункт приема, можно было вернуть до половины стоимости того или иного напитка.
На этикетках тогда так и писали: «Цена без стоимости продукта». Например, за пустую бутылку из-под молока с широким горлышком давали 15 копеек, в то время как с молоком она стоила 30 копеек. А вот за пустую водочную тару можно было выручить всего 20 копеек, при минимальной цене водки в 3 с половиной рубля. Но все равно, сдавать бутылки было выгодно, чем Грушин и пользовался. Ведь на вырученные деньги, в конце концов, можно было взять того же пива или вина, которые стоили дешевле водки.
Одним из самых радостных событий в году у Грушина была Пасха. Понятно, что интересовала она его не как религиозный праздник, который, кстати, в советское время всячески запрещался, а как возможность нахрюкаться, подобно свинье, совершенно бесплатно и на халяву. В этот день Груша в приподнятом настроении и необычайно благостном расположении духа (что случалось с ним крайне редко) отправлялся на кладбище, где ходил по могилкам, собирая оставленный родственниками усопших на помин души алкоголь.
Там же и закусывал сворованную у покойников водку пасхальными куличами да крашенными яйцами. К вечеру этот мудозвон нажирался так, что уже не вязал лыка! И когда он возвращался в интернат, то дальше вахты его, как правило, не пускали – запирали в карцере, где Грушин худо-бедно трезвел, чтобы на следующий день, по выходу из заточения, снова наклюкаться до невменяемого состояния! Причем, ради того, чтобы выпить, Петя не гнушался никакими подлостями.
Мой друг Леха Акимов, который жил в другом отряде, рассказывал такую историю. Отправился он как-то ночью в туалет, облегчиться на сон грядущий. Заходит в уборную, а там Грушин с трясущимися руками ползает, как последний чмошник, по грязному полу и чуть ли не плачет от обиды. Перед ним лежит разбитая бутылка вина, он полотенцем собирает пролившуюся на кафельный пол жидкость, а затем, ничтоже сумняшеся, выжимает влажную тряпку себе в рот! Только представьте – этот контуженный на всю голову идиот готов был (а чего добру-то просто так пропадать?) вылизывать свое «винишко» прямо с, загаженного не пойми чем, пола туалета!
Подивившись столь необычному утолению жажды Акимов собрался уже было покинуть территорию сортира, как Грушин вдруг встрепенулся и дико заорал, указывая на Леху: «Это ты, гаденыш, дернул меня за рукав и разбил бутылку!». Аким чуть не офигел от такого неожиданного поворота: «Петя, как это? Постой… Зачем ты так?! Я же, как его… Я вообще к тебе не подходил!» – забормотал он со страху.
Но гроза всего интерната Игорь Лукавин, который в этот момент ворвался в туалет, уже ничего не желал слушать! Он знал только, что малолетний салабон Акимов разбил бутылку вина, которую они с Грушей собирались «уговорить» на День милиции. Участь Лехи была решена, и он был подвергнут страшному избиению за то, к чему не имел абсолютно никакого отношения! Да еще и отдавал впоследствии старшим стоимость разбитой Грушиным бутылки в десятикратном размере!
Короче говоря, Груша этот был законченным выродком и подонком. Когда я встречал его где-то в коридоре, меня аж передергивало от отвращения. Вот, думаю, уже налакался где-то с утра, алкаш хренов! Впрочем, со временем я стал воспринимать его, как данность. А что мне еще оставалось делать? Других-то старших нам господь не послал, значит, надо было как-то уживаться с этими. Но однажды произошел случай, который буквально потряс меня своей бессмысленной жестокостью!
В тот вечер Грушин, как всегда, в жопу пьяный, зашел к нам в палату. Он еле-еле стоял на ногах, тем не менее, ему хотелось, по уже давно утвердившемуся обычаю, продемонстрировать перед нами свое невероятное убожество, которое он, почему-то, принимал за геройство. «Андрюшенко! – гаркнул он на всю комнату, – сегодня ты будешь спать на подоконнике у раскрытого окна! И только попробуй укрыться одеялом – голову откручу!».
«Хорошо, Груша» – согласился Сергей. Это был невысокого роста, крепко сбитый паренек, к которому я относился с большой симпатией за его всегдашний независимый и свободный характер. Спокойно поднявшись с кровати, как будто ему было не привыкать спать на подоконнике, он полез устраиваться на новое место ночевки, обдуваемое порывистым морозным ветром из окна.