Мое терпение окончательно лопнуло после того, как новые старшие решили прокатить меня «на велосипеде». Ночью они подкрались к моей кровати – я спал крепким сном – рассовали между пальцами торчавших из-под одеяла ног спички и подожгли их. Боль полоснула меня своей жгучей плеткой так, что я, спросонья подлетев вверх, чуть было не пробил головой потолок! «Ах вы, мрази паршивые!» – завопил я, не в силах более сдерживаться. «Кого ты мразями назвал, Головастый?!» – тут же страшно разозлились старшие. В следующую секунду они принялись со всей дури колошматить меня за мою несдержанность.
«Пиздато придумали ребята, ничего не скажешь! Сначала подожгли мне пальцы, а потом еще и избили за это! – от обиды я скрежетал зубами так, что казалось, это было слышно на другом конце коридора. – Что же, посмотрим, как вы запоете скоро, твари!». По утру я решил серьезно поговорить со своими друзьями, потому что терпеть этот беспредел стало уже невозможно.
«Слушайте, парни! Я больше не буду этим ублюдкам старшим подчиняться!» – сходу заявил я Чудаку и Покрову, когда мы уединились подальше от возможных стукачей, имевших отвратительную привычку греть свои мерзкие уши и доносить услышанное туда, куда не следует. Пацаны с удивлением воззрились на меня, еще не понимая, к чему я клоню.
Я сплюнул сквозь зубы и оглядел своих друзей. «Вы и сами-то не устали еще шестерить на всяких уродов? Не стыдно вам дрожать и бояться?! Ладно, нас сломали в четвертом классе, когда мы были беззащитными малышами, не способными к сопротивлению. Но сейчас-то! Что мешает нам послать старших на хуй?! Мы уже не безвольные слабаки, какими были два года назад – со взрослыми мужиками на улицах рубимся! Неужели нам не хватит сил разбить пару наглых ебальников и здесь, в интернате?».
«Ты что, Головастик, хочешь замочить старших?!» – ошалело вытаращив на меня свои глаза, которые и так у него были немного навыкате, спросил Покров. Он только недавно вернулся из психушки, в которую его за плохое поведение на пару месяцев упекли детдомовские воспиталки, а потому, довольно сильно подтормаживал. До него все доходило, как до утки, на седьмые сутки.
«Серега, тебе не откажешь в проницательности!» – с издевкой ответил я и продолжил: «Нам не обязательно окучивать всех старших – достаточно будет завалить самого борзого из них – Уклюдова, чтобы показать всему этому шакальему отродью их место! А потом все вместе ударимся в бега. Что мы, не проживем на улице, что ли?!».
Выслушав меня, Чудак широко заулыбался, глаза его радостно загорелись в предвкушении необычного приключения: «А что, отличная идея! Только бы старшие не успели встрять за Клюва. Хотя мне насрать – помирать, так с музыкой!». Я поспешил заверить Макса, что помирать в мои планы не входит: «Мы вырубим его так быстро, что никто из его дружков даже очухаться не успеет! Клюв, конечно, взрослее и сильнее нас, но против троих ничего сделать не сможет – ляжет, как миленький! А после этого – ищи ветра в поле!».
Одним словом, мы единогласно решили, что первый же после нашей договоренности наезд Уклюдова на любого из нас должен стать для него последним и принялись готовиться к историческому возмездию старшакам, а также дальнейшему нашему побегу из интерната. С этого момента я ждал только удобного случая, чтобы расквитаться с беспредельщиком Клювом, а в его лице, и со всеми, до хрена возомнившими о себе мучителями!
Парализующий страх, который так часто овладевал мною раньше при одном только упоминании о старших, вдруг куда-то испарился – я и не вспоминал о нем больше. Зато появилась захлестывающая меня изнутри жгучая ненависть к нашим угнетателям. «Эти выродки думают, что нагнули нас! Что они могут делать с нами все, что им заблагорассудится! Рано обрадовались, сволочи! Мы еще покажем вам кузькину мать!».
Я с холодной яростью представлял себе, как бью с ноги в ненавистную, противную морду Уклюдова, как он пытается закрыться от меня руками, и уползти, подобно испуганной крысе в спасительное укрытие, но я продолжаю долбить его до тех пор, пока он не начинает жрать землю своей оскалившейся в крике пастью!..
Единственное, о чем я переживал тогда – это хватит ли нам решимости и твердости исполнить все задуманное, когда дело дойдет до дела? Ведь нередко бывает так, что люди, решившиеся на какой-то смелый и отчаянный шаг, в самую ответственную минуту принимаются трусить еще больше обычного. Им вдруг начинает казаться, что ни о чем таком они даже не помышляли, что это их бес так искусно попутал, и они тотчас забывают обо всех своих героических намерениях.
«Нам еще не хватало начать ползать перед старшими на коленях, вымаливая у них прощение» – с отвращением подумал я и тут же поспешил себя успокоить – не может быть, чтобы мы все вместе обосрались от страха. В штаны нагадит кто-то один. И это будет Уклюдов.
Возможность разобраться с ненавистным нам старшаком представилась довольно быстро – Клюв терроризировал малышей чуть ли не ежедневно. Вот и в тот день он отловил в коридоре Серегу Покровского и потребовал принести ему в палату ужин. Покров первым делом прибежал к нам: «Пацаны, что мне делать?! Уклюдов заставляет отдать ему мой ужин!».
«Шиш ему с маслом в одно место, а не ужин! – возмутились мы с Максом. – Скажи Клюву, пусть сам топает в столовую. А если начнет гоношиться – бей его без разговоров в табло!». «Как это – бей? А вы?!» – Покров растерянно смотрит на нас. «А мы спрячемся и будем наблюдать за всем происходящим со стороны, разумеется! Ну, чего ты фигню-то спрашиваешь? Не ссы! Все будет хорошо и даже лучше!».
По дороге к Уклюдову мы еще раз обговариваем, как будем действовать, чтобы посадить его на жопу. Решаем, что Покров, в случае начала конфликта, бросится ему в ноги, дабы надежно обездвижить ублюдка, а мы с Чудаком примемся, что есть силы, гвоздить его кулаками сверху. Такого интенсивного опиздюливания даже Клюв не выдержит.
И вот мы заходим в палату к старшакам – нервы у нас, как проволока на растяжке, готовой взорваться в любую секунду, напряжены до предела! Мы понимаем, что от того, что сейчас здесь произойдет, зависит вся наша дальнейшая жизнь в интернате! Уклюдов вальяжно разлегся на кровати, и, закинув нога на ногу, почесывает свою волосатую грудь. Завидев Покровского, он развязано орет: «Ну что, додик, ужин принес?!».
Молча, ничего не говоря, мы обступаем его кровать со всех сторон. Теперь ему от нас уж точно никуда не деться! Уклюдов порывается встать, и даже что-то крикнуть по старой памяти, но в следующую секунду, увидев наши побледневшие, искаженные от ярости лица, осекается на полуслове и сползает обратно на шконку. Он вдруг понимает, что мы ни хрена не шутим, и пришли его убивать! Я с удовольствием замечаю, как в глазах этого перетрусившего отморозка плещется животный страх.
«Слушай сюда, Клюв! – говорю я ему как можно более спокойным и твердым голосом. – Мы не хотим причинять тебе зла, хотя легко могли бы отбить твою тупую голову до кровавых пузырей изо рта! Но и ты, будь добр, не заставляй нас брать этот грех на душу. Давай договоримся так – ты не знаешь нас, а мы не знаем тебя. Забудь про наше существование, иначе нам придется заставить тебя сожрать собственные зубы.»
Не дожидаясь от Уклюдова ответа (он, кажется, на какое-то время просто остолбенел от такой наглости!), я киваю ребятам, и мы с достоинством удаляемся из палаты. Уже в коридоре я говорю Максу и Сереге: «Пацаны, считаю, что нам на недельку-другую все-таки нужно свалить из интерната, пока здесь ситуация с Клювом не устаканится. Пусть думает, что мы готовимся его замочить. Заодно обезопасим себя от эксцессов, которые могут последовать со стороны старших». В тот же день мы, тепло простившись со своими одноклассниками, подаемся в бега.
Здесь надо сказать, что еще загодя до описываемых событий, на одном из чердаков ближайшего к интернату дома, нами были подготовлены роскошные апартаменты, в которых мы собирались предаваться безудержному гедонизму до наступления серьезных холодов! Причем поначалу это был ничем не примечательный чердак с разбросанными тут и там кусками рубероида, непроходимыми залежами голубиного помета и пыльной завесой, от которой нещадно щипало глаза.
Мы произвели там какую-никакую уборку, понатаскали из интерната кучу матрасов, одеял и подушек (которые пришлось для выноса предусмотрительно сбрасывать из окон, чтобы не тащить их через вахту), и выстелили цементный пол чердака украденными у жителей этого же дома придверными ковриками. Получилось прекрасное жилище почти гостиничного типа, с той лишь разницей, что за свое проживание на чердаке мы никому ничего не платили.
Глупые голуби, конечно, не оставляли надежды как следует засрать наши апартаменты, да и передвигаться по ним можно было только пригнувшись из-за низко нависавших балок, но в целом нам наше новое жилье очень нравилось! Помимо уже упомянутых спальных комплектов и роскошного обеденного стола (деревянного ящика, накрытого клеенкой) у нас там имелся даже магнитофон «Электроника», недоступный для большинства советских граждан. Мы стырили его по случаю в каком-то учреждении, и теперь он хрипел на нашем чердаке с утра до вечера: «Я московский озорной гуляка, по всему тверскому околотку, в переулке каждая собака знает мою легкую походку»…
Особое внимание мы уделили нашей безопасности. Облюбованный нами чердак имел выход на несколько подъездов, что было весьма удобно. В случае ментовской облавы с одного входа можно было убежать через другие выходы. Кроме того, мы всегда могли при необходимости оперативно выбраться на крышу и спуститься затем с нее по пожарной лестнице. Так что застать нас врасплох, а уж тем более схватить на чердаке было довольно-таки проблематично.
Так мы жили на чердаке около месяца и чувствовали себя настолько прекрасно, насколько только могут радоваться жизни обитатели столь необычного жилого пространства. Еды у нас всегда было вдоволь – ее мы воровали в магазинах. Курево и выпивка также наличествовали, хотя я тогда ни тем, ни другим не увлекался. Деньги оставались даже на развлечения – киношки там всякие и парки аттракционов. Одним словом, вполне себе неплохо устроились!