Так узники мучились в лагере несколько лет, но весной 1945 года даже им стало ясно, что война близится к своему завершению – очень уж обеспокоенными и испуганными начали выглядеть их истязатели. Однажды немцы согнали оставшихся в живых заключенных в колонну и стремительным маршем погнали их куда-то из города. Три дня люди шли без еды и воды, буквально изнемогая от усталости.
Бабушка рассказывала, что к тому времени совершенно обессилела от голода и болезней. Она понимала, что если отстанет, то охранники сразу же пристрелят ее, как делали это со всеми, кто имел несчастье выбиться из строя. И тогда более старшие девушки и женщины, сами падающие с ног от слабости, понесли ее, пятнадцатилетнюю девочку, на руках.
Я пытаюсь представить себе эту картину – качающиеся, как былинки на жестоком ветру, люди, невзирая на злые окрики надзирателей, поднимают упавшую и уже простившуюся с жизнью бабушку и несут ее на себе несколько километров…
Практически, они вытащили ее с того света. Невероятным усилием воли вырвали из лап смерти и оставили среди живых. Ну, как не поклониться до земли таким потрясающим людям?! Как не преисполниться чувством вечной к ним благодарности?!..
Наконец, их пригнали к какому-то заброшенному, нежилому зданию. По толпе разнеслась страшная весть, что узников доставили к месту грядущего расстрела. Их заперли в этом холодном, мрачном доме и люди без сил повалились на пол. Многие плакали, предчувствуя скорую кровавую развязку. Так прошло какое-то время.
И вдруг немецкие охранники куда-то исчезли. Не было ни стрельбы, ни какого-либо другого шума. Они просто сбежали от тех, кого еще недавно готовы были расстрелять. Причина этого бегства выяснилась буквально через пару часов, когда закрытые снаружи двери неожиданно открылись и на пороге появились русские солдаты. «Женщины, выходите! Вы свободны!» – это были первые слова, которые они услышали от своих спасителей.
Несчастные узницы были до такой крайности истощены, что даже радоваться не могли своему освобождению. Им дали воды и предупредили, что кормить сразу никого не будут, так как, из-за долгого голода, желудки у людей отвыкли работать и прием грубой пищи может спровоцировать летальный исход.
«Потерпите немного, дорогие! – говорили наши солдаты, – Не обижайтесь, что мы не даем вам кушать. Понадобится какое-то время, прежде чем вы хотя бы немного окрепнете и сможете нормально питаться без угрозы для жизни».
Вся эта жуткая концлагерная эпопея с ежедневными побоями, изматывающей работой, лишением и без того скудной еды, угрозами расстрела и постоянным стоянием босяком на бетонном полу (обувь у заключенных отбирали) так подействовала на бабушку, что она еще долгое время после войны не могла ходить.
Возвратившись из плена – добрые люди помогли калеке добраться до дома – бабушка (тогда еще юная девушка) всерьез думала, что так и останется прикованной к инвалидному креслу, но неожиданно, о ее беде узнала какая-то местная, деревенская знахарка, которая взялась поставить бабушку на ноги.
И благодаря ее тайному искусству, состоящему из каких-то яростных нашептываний, заклинаний, втираний неизвестных мазей и прочих удивительных вещей, болезнь отступила! Бабушка снова научилась ходить, хотя сильная хромота, как напоминание о фашистском концлагере, осталась у нее на всю жизнь.
Бабушка моя была невероятно, просто необычайно трудолюбива! Я никогда не видел ее праздно сидящей без дела – это невозможно было представить! Она постоянно была чем-то занята и везде успевала. Даже когда ей, еще задолго до пенсии, приходилось отрабатывать свои бесчисленные «трудодни» в колхозе – долгое время денег крестьянам за работу не платили – она умудрялась вести еще большое подсобное хозяйство…
Я так и запомнил ее бегающую, прихрамывающей, по двору и справляющую решительно всякую работу! Бабушка несколько раз в день доила коров, кормила многочисленную домашнюю птицу – куриц, гусей, уток, не забывая и прочую, имеющуюся у нее живность, в виде свиней, кроликов и наглого козленка, который со временем вырос в совершенно распоясавшегося козла.
Она также готовила еду на всю свою семью, мыла полы и окна в доме, стирала одежду в огромном эмалированном тазу (о стиральной машине в деревне того времени могли только мечтать!) копалась на бесконечных грядках, где выращивалось абсолютно все, что было необходимо для питания, окромя хлеба – его мы покупали в магазине.
Добавьте к этому ее постоянную опеку над двумя своими непутевыми сыновьями (моими дядьками), и страшные переживания, связанные с искалеченной судьбой младшей дочери (моей матери), и вы поймете, что жизнь ее, мягко говоря, была не сахар. Свою чашу страданий она испила до дна.
Вообще, люди старой закалки не чета нам – лентяям, бездельникам и дармоедам. Подумать только, сколько невообразимых испытаний им пришлось вынести на своем веку! Насильственная коллективизация, массовые репрессии, Великая Отечественная война, послевоенное восстановление страны. По сравнению с ними мы живем, как на курорте – наверное, все наиболее плохое и тяжелое, они взвалили на себя, оставив нам лишь самую малость, чтобы жизнь совсем уж медом не казалась.
Интересно, а жила ли бабушка когда-нибудь для себя? Сколько я ее помню, она всегда беспокоилась за других. Переживала, хорошо ли накормлен человек? Обстиран ли, одет, обут? Не капает ли ему за воротник? В тепле ли его ноги? Мне даже неловко было видеть, как она обо всех нас хлопочет. «Бабушка, очень тебя прошу, отдохни немного – мы и сами справимся!» – пытался освободить я ее от какой-нибудь работы, но она только отшучивалась в ответ: «Почивать будемо на кладбыще, Олег!».
Удивительно, но пройдя через все самые жестокие испытания, познав голод, нищету, побои, не раз заглянув в глаза смерти, бабушка Люба не растеряла своей любви к людям. Напротив, она даже как бы сверх меры наполнилась ею! Как будто, чем больше мы в жизни страдаем, чем больше носим в своем сердце невыносимой боли, тем сильнее любим все человеческое. А может, так оно и есть на самом деле?
Пройдет какое-то время, и бабушка угорит ночью во сне в собственном доме, по какой-то, так и не выясненной до конца причине, то ли позабыв, то ли не сумев открыть печную заслонку. И никого из тех, кого любила она или кто любил ее, не окажется в ту роковую минуту рядом, чтобы предотвратить эту страшную, нелепую смерть…
Мой дедушка, Григорий Гаврилович Сукаченко, вел свой род от легендарных запорожских казаков, которые, как известно, отличались неукротимым нравом и лихой бесшабашностью! Столь отчаянные, бунтарские гены, разумеется, не могли не сказаться на его сложном и противоречивом характере. Дед много грешил в своей жизни, но и хорошего тоже сделал немало.
Несмотря на всю свою худобу и сухощавость дед был очень выносливым в работе и в питье. По молодости лет мало кто мог перепить его, поскольку дедушка почти не пьянел (эта его счастливая особенность передалась впоследствии и мне). Работал же он так, что никто не мог за ним угнаться. Косил ли дедушка траву или рубил дрова, хлестал ли он горькую или засаливал огурцы в банках – все у него выходило так ловко и вкусно, что просто на загляденье – глаз не оторвать!
Демобилизовавшись после войны из армии (на полях сражений, к сожалению, погиб его старший брат, а младший вернулся домой инвалидом), дедушка устроился в колхозе завхозом. Лучшей работы на селе тогда и придумать было нельзя! При минимальном усердии и ловкости должность заведующего колхозным имуществом сулила массу всевозможных выгод.
Но все испортила патологическая честность Сукаченко (видимо люди, которые брали деда на работу, хорошо знали об этом его «недостатке»). За долгие годы, проведенные на хозяйстве, дед не своровал у государства ни единого гвоздя и другим не давал расхищать колхозное добро. Крестьяне крутили пальцами у виска: «Гришка зовсим здурив, як собака на сине – ни соби, ни людям! Ладно нам не дае – так хоть бы соби хату нормальную построил. А то на його холупу без слиз не взглянешь!». Но на эти слова дед только посмеивался в усы.
Я пытался его шутливо подначивать: «Дед, а ведь и вправду люди говорят – чудной ты какой-то. Все берут, и ты бери. Небось, не обеднеет государство». «Я – не все» – раздраженно отрезал дед, давая мне понять, что разговор окончен. Он прожил, как и многие тогда, очень тяжелую жизнь, звезд с неба не хватал. Но главным ее итогом считал возможность честно и прямо смотреть в глаза людям. Не так уж и мало по нынешним временам, согласитесь?..
Глава 56
Мой дядя самых честных правил
Но пойдем дальше по моему генеалогическому древу. У бабушки было два сына, которые со временем превратились в моих родных дядек. Это были те еще персонажи, конечно. Когда я узнал их поближе, то просто поразился, каким невероятным образом у таких достойных людей, как бабушка и дедушка, могли вырасти столь беспутные и непутевые дети? Видимо, пока родители надрывались в колхозе, пытаясь вытащить семью из нищеты, дети совсем отбились от рук и слетели с катушек.
Первого и самого старшего сына звали Борисом – по сравнению с младшим своим братом-отморозком это был, в общем-то, неплохой мужик – добрый, по-своему честный. Но у него совершенно отсутствовало такое важное для человека качество, как воля. Да, к сожалению, дядя Боря являлся абсолютно безвольным, да к тому же еще и крепко пьющим существом, не способным как следует ебнуть кулаком по столу и настоять на своем. Нет большей трагедии для мужчины, чем бесхарактерность! Ничего, кроме презрения, перемешанного с досадой и жалостью, он у меня не вызывал.
Жил Боря в прихожей собственного дома, на коврике, где его жена, слабая на передок, стелила ему, идиоту, постель, пока сама она развлекалась со своим любовником на супружеском ложе. И это при том, что у них уже имелся общий ребенок! Узнав про сей порнографический беспредел от его односельчанина, я не поверил своим ушам! Неужели подобное бывает?! Он что, совсем с дуба рухнул, что ли?!