Я потом еще несколько раз навещал мать в больнице. Бабушка даже брала ее на какое-то время домой, втайне надеясь, что вне больничных стен она хоть немного придет в себя. Но мать ни разу с тех пор, до самой своей смерти, так и не сказала мне ни единого слова! Быть может, причиной тому, помимо болезни, было гнетущее ее чувство страшной вины передо мной?.. Не знаю. Она умерла почти сразу после бабушки, которая только и поддерживала ее своей безграничной любовью на этом свете! Так они вместе и отмучились, бедные страдалицы…
Если же говорить в целом о родственниках, то я, к большому моему сожалению, не смог до конца принять их в свое сердце. Понимаю, что это не то, чему стоило бы радоваться (скорее, такое положение вещей достойно лишь сочувствия), но признаюсь, как есть, без утайки. Да, иногда я приезжал к сородичам в гости, охотно помогал по хозяйству, искренне стараясь, насколько это было в моих силах, облегчить им жизнь, но никогда не чувствовал с ними какой-то особенной родственной связи.
Все-таки, мы были очень разными людьми. Я вырос в совершенно другой социальной среде, у меня сформировался отличный от них характер. Мы начали общаться спустя лишь много лет после моего рождения, и мало в чем были похожи. Я будто каким-то случайным ветром был занесен на эту, в общем-то, довольно чуждую для меня почву. Знаете, так порою бывает, когда какой-нибудь, негаданно встретившийся тебе попутчик в поезде, оказывается гораздо ближе и роднее всех твоих, так называемых, родственников.
Конечно, у нас была одна фамилия, но это являлось чуть ли не единственным, что связывало меня с моими сородичами. Ни общих интересов, ни увлечений, ни духовного родства я с ними не обнаружил. У меня не было к ним ни великой любви, ни огромной привязанности – одна только изматывающая душу жалость, которая слишком зыбка, чтобы выстраивать на ней крепкие отношения.
Так получилось, что с самого первого дня своей жизни я рос один, не зная и не понимая вообще, что такое семья. И как бы это кощунственно не звучало, мне было так даже удобнее! Никто не лез ко мне со своими наставлениями, не требовал верности семейным традициям и равнения на родительские авторитеты. Я жил сам по себе и привык к своему внутреннему одиночеству.
Более того, я был очень рад, что дяде Васе хватило ума не пойти на поводу у бабушки и не забрать меня навсегда из интерната, чтобы отвезти «на деревню к дедушке». А такая перспектива, как мне стало известно позже, самым серьезным образом обсуждалась. Бабушка страстно желала, чтобы я рос у нее под боком, и только здравомыслие Василия Макаровича уберегло меня от этого катастрофического сценария!
Он настоял на том, чтобы я все-таки остался в Москве, и был абсолютно прав. Потому что одним из условий счастья, как многие наверняка догадываются, является возможность родиться и жить в каком-нибудь прекрасном городе! А столица наша, безусловно, к таким городам относится. Хоть Москву и называют «большой деревней», однако поменять ее на маленькую мне бы не хотелось…
Ведь мало того, что в таком случае мне пришлось бы всю жизнь коротать свои дни с тем же дядей Колей (рискуя превратиться в такого же обнаглевшего захребетника и дебошира), так я бы еще потом, быть может, никогда бы из этой дыры и не выбрался! Что ждало меня там, в забытой богом деревне? Тотальная нищета, отсутствие перспектив, беспробудное пьянство? Страшно вспомнить, сколько моих молодых ровесников было отгружено на местный погост раньше срока!
Нет, что не говорите, а иногда какое-нибудь трагическое событие в жизни, становится залогом нашего будущего успеха. Оно как бы приготовляет его, делает вполне заслуженным и оправданным. Пройдя суровую интернатскую школу я, возможно, в качестве компенсации за доставленные мне в детстве огорчения, получил от судьбы неожиданное вознаграждение, о котором еще будет своевременно рассказано на страницах моих будущих книг. Ведь ничто на земле не проходит бесследно и не случается просто так.
Глава 59
Хотим, чтобы у нас все было, а нам за это ничего не было
А тем временем в интернате наступила самая, что ни на есть, бесшабашная и разгульно-залихватская эпоха! Мы, наконец-то, стали старшими и дали просраться всем! Никогда еще за всю историю детского дома он так отчаянно не ходил ходуном и не разбирался своими обитателями по кирпичику, как в пору нашего стремительного взросления! И еще долго потом интернатские воспитатели с ужасом вспоминали о наших «подвигах» и пугали ими следующие за нами поколения детдомовцев. Но обо всем по порядку.
После того, как решением специальной комиссии за наличие карцера в детском учреждении со своего поста был уволен старый директор интерната Александр Григорьевич, а на его место уселась какая-то новая чиновница из министерства образования, имени которой я сейчас и не вспомню – мы все, как-то даже особо не сговариваясь, пошли в разнос!
Хорошая дисциплина и раньше, мягко выражаясь, не была нашим коньком и держалась только на терроре старших, избивавших нас за любую провинность, а тут, после их ухода из интерната, и вовсе резко пошатнулась. Проще говоря, нас некому стало контролировать, и мы, воспользовавшись этим удачным обстоятельством по полной программе, благополучно съехали с катушек!
Собственно, детдомовские педагоги сами были изрядно виноваты в том, что мы им устроили «веселую жизнь» в интернате. Не надо было в свое время так изощренно издеваться над нами при каждом удобном случае. Ведь если человеку долго говорить, что он – свинья, то рано или поздно, будьте уверены, он обязательно захрюкает!
Наши учителя так часто на протяжении многих лет уверяли нас, будто из таких воспитанников, как мы, ничего толкового не выйдет, что в конце концов, нам пришлось поверить им на слово. Хорошо, если вы хотите видеть нас сукиными детьми, то мы ими будем! Но теперь пеняйте сами на себя, потому что это палка о двух концах. Тот, кто считает других людей мудаками, должен быть готов к тому, что и сам в их глазах выглядит мудаком!
Кроме того, мы не забыли, как учителя жаловались на нас старшим, после чего те устраивали свои кровавые разборки по ночам, используя нас в качестве груш для битья. Теперь же мы сами, превратившись в старших, были полны решимости объявить «любимым наставникам», что пришло время для сведения счетов и за свои сомнительные «педагогические методы» они расплатятся сполна!
Что касается меня, то после скоропостижной смерти от рака нашей классной руководительницы Валентины Михайловны, я очень сильно распоясался и пустился во все тяжкие. Незаменимые люди все-таки есть, но, к сожалению, мы понимаем это только тогда, когда они уже уходят. Колобок была для меня единственным моральным авторитетом в школе, и после ее преждевременной кончины в интернате не осталось учителей, которых я мог бы уважать.
Педагогам со мной и до этого было непросто. Я всегда был ершистым и неуступчивым парнем, на все имел свою точку зрения, никогда не боялся ее высказывать. Жил по принципу: Моя жизнь – мои правила! Ну, кому такой ученик понравится? А тут и вовсе от рук отбился – стал грубым и вызывающе наглым! Тем более, что в подростковой среде эти качества одного как бы умножаются за счет других.
Уверен, поговори взрослые с каждым из нас по отдельности – можно было бы еще до кого-то достучаться – мы были вполне себе адекватными людьми. Но когда детдомовцы сбивались в стаю – это был совершенно другой коленкор, разговаривать с нами становилось бесполезно – никакие доводы и увещевания на толпу отборного хулиганья уже не действовали!
Нас влекла за собой какая-то мощная, разрушительная энергия, которая своей мрачной привлекательностью подчиняла себе всех, и которой почти невозможно было сопротивляться! Как мотыльки на огонь, мы слетались туда, где можно было нарваться на какой-то серьезный конфликт или вляпаться в какую-нибудь нехорошую историю. Мы целеустремленно искали себе приключения на задницы, и почти всегда их находили! Да еще похвалялись при этом друг перед другом, кто хуже и гаже сделает, совершенно не задумываясь о последствиях!
Вероятно, в подростковом возрасте у людей просыпается некий ген особого такого похуизма, что-то сродни суицидальной наклонности, которая может заставить их без малейшего колебания и страха ввязаться в любую смертоносную авантюру, легко сигануть в самую безнадежную пропасть, решиться на какое-то, абсолютно гиблое, дело! А спросишь у человека годы спустя, что заставило его вот так, ни за что, ни про что, даром практически, да просто «за здорово живешь», бросить свою жизнь коту под хвост – он вам, пожалуй, ничего вразумительного и не ответит…
Для молодых, неокрепших умов, в принципе свойственно все нагнетать и драматизировать. Они нередко видят действительность исключительно в черных тонах, что проявляется даже в носимой недорослями одежде, лишенной оптимистичных расцветок. Нет ничего страшнее подростков, задавшихся целью отомстить окружающему их «несправедливому миру»! Причем, страшнее для них самих, поскольку почти всегда в таких случаях, они занимаются самоуничтожением и самоистреблением.
Тем не менее, охота пуще неволи – мы объявили беспощадную войну всем взрослым и тут же развернули против них активные боевые действия! Это было то самое, тяжело обуздываемое подростковое бунтарство, помноженное на презрение, испытываемое нами к проштрафившимся учителям и убежденность в нашей безусловной правоте. Отличный коктейль, для того чтобы окончательно сорвать у детдомовцев крышу!
Вступая в затяжную борьбу с воспитателями, моментально ставшими нашими самыми заклятыми врагами, мы рассчитывали не только на свою сплоченность, где «один за всех и все за одного». Но и на присущую, якобы, всем инкубаторским, смелость, которая города берет (в нашем случае, это была совершенно запредельная наглость, ошибочно принимаемая нами за храбрость). А самое главное, на спасительную безнаказанность – мы малолетки, да еще сироты – а потому хотим, чтобы у нас все было, а нам за это ничего не было! Вот на этих-то, ложно истолкованных постулатах, и зиждилась наша уверенность в победе!