Помню, как во время скоротечной схватки я, молотя кулаками по чуждым мне рожам, вдруг почувствовал, что кто-то схватил меня за грудки. Смотрю, какой-то хмырь пытается что-то орать мне в лицо. Недолго думая, я зарядил ему со всего размаха локтем в нос, и он тут же скопытился… Чуть позже выяснилось, что это был представитель команды теплохода, благожелательно расположенный к нам матрос, который пытался остановить драку. Он мне потом обиженно выговаривал: «Что же ты меня так жестко приложил, дружище?! Я вас, дураков, разнять хотел, а ты мне вместо благодарности лицо разбил!».
Я, разумеется, был несколько сконфужен таким неловким пердимоноклем (Вот тебе на! – думаю, – Своя своих не познаша, своя своих побиваша!) а потому пустился в пространные объяснения: «Прости великодушно, но кто же знал, что ты матрос?! Все так молниеносно завертелось – хрен поймешь, где свой, а где чужой! В горячке, сам понимаешь, немудрено ошибиться!». Бедный парень, откуда ему было знать, что никого не бьют так сильно, как разнимающих и успокаивающих – миротворцам в таких суровых замесах всегда достается больше всех.
После одержанной над казанцами победы мы отправились по своим каютам, где принялись, как и все обычные мальчишки, не успевшие еще остыть от сражения, радостно хвастаться совершенными на поле боя подвигами. «А вы видели, как я ему смачно вмазал?! Вот это я понимаю, гасиловка! Жалко только, что так быстро закончилась! Ну, ведь клево же мы их отфигачили, скажи?!» – весело кричали мы, перебивая друг друга. И еще долго из наших маленьких кубриков доносились взрывоподобные раскаты хохота и победные возгласы! А на следующий день к нашему туристическому теплоходу пристал милицейский катер и несколько крайне хмурых и озабоченных сотрудников милиции поднялись на его борт.
Мы сразу поняли – случилось что-то очень серьезное! Воспиталки собрали нас на палубе и сообщили, что мы должны срочно забрать из кают свои вещи и загрузиться на только что прибывший катер, который отвезет нас к железнодорожному вокзалу. Оттуда нам следует незамедлительно выехать на поезде в сторону Москвы. Причем милиция будет охранять нас на всем протяжении этого пути. Оказалось, что, будучи весьма наивными и легкомысленными ребятами, мы сильно недооценили всех последствий нашей славной виктории над казанцами.
Все дело в том, что это были представители одной из молодежных банд, промышлявших тогда в городе. Потерпев позорное поражение, они на ближайшей же стоянке связались по телефону со своими подельниками в Казани, и… На пирсе, куда должен был прийти теплоход, нас уже ждала огромная толпа возбужденных казанцев, готовых «разорвать на куски проклятых московитов»! Так что, нам очень повезло, что менты узнали про это раньше и оперативно эвакуировали нас с теплохода. Боюсь представить, что было бы с нами, если бы мы сошли на берег в Казани. Скорее всего, нас бы просто убили, желая, как следует, поквитаться за своих оскорбленных гопников и вы, дорогие мои читатели, никогда бы не ознакомились с этой увлекательной и полной драматизма историей.
Глава 66
Про злого и доброго мента
В тот несчастливый для нас день мы зачем-то вздумали грабануть наш шефский заводик «Сапфир», цеха которого располагались прямо в здании интерната. Предприятие это имело отдельный вход, закрывающийся на ночь, и чтобы проникнуть туда, нам пришлось вскарабкаться на козырек подъезда, а уже с него по окнам добраться до нужного цеха. Мы прекрасно знали, как был устроен «Сапфир» и чем там можно поживиться, так как долгое время несли на нем трудовую повинность. И, тем не менее, выбор наш оказался более чем странным. Не понятно, с какого бодуна, мы решили умыкнуть с заводика специальные электропогонялки для коров, используемые на фермах вместо кнутов.
Я так и не разобрался до сих пор, нахрена они нам вообще тогда сдались?! Ведь мы их даже толком продать бы не смогли – в Москве не наблюдалось крупного рогатого скота. Или я чего-то не знаю? В общем, вытащили мы с «Сапфира» штук пятьдесят этих абсолютно не нужных нам электропогонялок, напоминавших спиннинги с коротким удилищем, спрятали их надежно в лесу, а уже на следующий день меня, Серегу Покровского и Леху Акимова, который вообще впервые в жизни участвовал в краже, приволокли в ментовку – колоть на чистосердечное признание. Оказывается, какая-то не в меру глазастая воспиталка засекла, как мы лазаем по окнам, и сдала нас с потрохами доблестным «органам»!
В ментовке я поначалу решил немного выпендриться, для форсу, тем более что рядом были друзья, способные заценить мою безумную отвагу. Когда дежурный милиционер спросил у меня имя, фамилию, дату и место рождения, я, широко улыбнувшись, послал его на хуй и отказался отвечать на вопросы. Он попытался было заломать мне руки, дабы надеть на них наручники, но не смог этого сделать – в 15 лет я был довольно-таки здоровым парнем. «Ах ты, ебанный гандон!» – озадаченно воскликнул мент – он был неприятно удивлен моей физической крепостью, – «Ну, я тебе щас покажу кузькину мать!».
Оскорбленный ментяра резвым кабанчиком метнулся в дежурку, чтобы уже через несколько секунд выскочить оттуда с резиновой дубинкой наперевес. Не успел я и глазом моргнуть, как этот мудила со всей дури врезал мне своим «демократизатором» по спине! От боли я взвился, аж до потолка, и как-то супротив своей воли, сам того не желая, поспешно выпалил: «Олег Сукаченко! Родился 16 июля 1973 года в Москве!». «Вот так-то оно лучше!» – удовлетворенно хмыкнул легавый и потащил меня к следователю, который вел наше дело.
Я знал, что в ходе дознания меня продолжат бить (ни разу не было такого, чтобы детдомовцев в отделении не били – менты на то и менты, чтобы пытать и мучить людей), но все-таки тешил себя надеждой, что у этих безжалостных истязателей в погонах не получится меня расколоть. «Пусть что хотят делают, а все-таки не сознаюсь! Буду молчать, как партизан на допросе!» – решил я и приготовился к самому худшему…
В кабинете у следака я имел неудовольствие познакомиться с двумя оперативниками, разыгравшими передо мной хрестоматийную сценку из классического ментовского спектакля «Про злого и доброго следователя», за игрой которых мне, до поры до времени (пока избивать не начали), было даже интересно наблюдать. В мусорах явно пропадал недюжинный актерский талант!
Один из них, невысокий и добродушный на вид толстячок, по-отечески поглядывая на меня, начал свою речь так: «Мы ведь тебе зла не желаем, Олег! Понимаем, что ты парень нормальный и вляпался в эту досадную историю не по своей вине. Расскажи нам, как вы выносили товар, куда его спрятали и иди, гуляй, на все четыре стороны! Даю тебе слово офицера, что после чистосердечного признания ни минуты не задержу тебя в отделении!».
«Ага, знаем мы ваше «слово офицера», мусора поганые! У вас же ни чести, ни совести отродясь не было!». Я смотрел на него глупыми, наивными глазами, стараясь косить под дурачка, а потом промямлил с извиняющимися интонациями: «Дяденька милиционер, я и рад бы помочь следствию, только не понимаю, в чем именно я должен сознаться? Мне кажется, я очутился здесь по какой-то чудовищной ошибке! Меня оклеветали! Очень вас прошу во всем разобраться и восстановить справедливость, потому что мне не к кому больше обратиться!».
Тут в разговор вклинился нервно подпрыгивающий на стуле товарищ толстяка. Всем своим видом он демонстрировал неумолимое желание съездить мне хорошенько с ноги по физиономии. «Слушай, Петрович, нахуя ты с ним разговариваешь?! Ты чего, не видишь, блядь, что он над нами издевается?! Дай я этому мудаку палец сломаю – сразу, как миленький, расскажет все, что было и не было!». (После этих слов я, кажется, чуток побледнел от страха, стараясь, впрочем, по возможности, выглядеть молодцом).
«Да погоди ты, Михалыч!» – успокаивал своего ебанутого коллегу хитро сделанный толстяк, – Тебе бы только что-нибудь сломать! Зачем же так грубо? Мальчуган и сам все осознает и без всякого принуждения нам сейчас напишет чистосердечное признание!». Он повернулся к столу, за которым я сидел и ободряюще подмигнул мне, дескать, не ссы! Пока я здесь, этот костолом тебя не тронет. (К тому моменту на мне уже лица не было).
«Вот тебе бумага и ручка – сказал толстяк, – изложи подробно, ничего не упуская и не утаивая, все обстоятельства совершенного вашей группой преступления. Для твоего удобства мы даже можем выйти из кабинета, чтобы ты мог собраться с мыслями». «Но мне и вправду нечего написать вам» – прошептал я таким расстроенным голосом, будто и в самом деле был не при делах. «Убью, сссука!» – бросился на меня второй отморозок, но в самую последнюю секунду толстяк поймал его за руку и, чуть ли не насильно, усадил на место: «Успеешь еще!». (Теперь он уже не казался мне таким добрячком).
«Не видишь, что ли, – парень уже все понял и готов раскаяться!» – продолжал обрабатывать меня первый мент. – «Просто оступился, бедолага, не с теми дружками связался, ну и завели они его, как водится, на скользкую дорожку! Он и сам сейчас, наверняка, об этом жалеет. Правда, Олежка?». Я едва не прослезился от умиления – нашел, блядь, Олежку! Но упорно молчал, никак на его болтовню не реагируя. Мне было любопытно, чего эти долбоебы еще придумают?
Не дождавшись от меня никакой внятной реакции на свои слова, мой «благодетель» вдруг всплеснул руками, словно спохватившись о чем-то, и быстрым шагом вышел из кабинета, проговорив скороговоркой: «Я отлучусь ненадолго по делу». Сразу же после этого его неадекватный дружок зловеще прошипел в мою сторону: «Ну, теперь-то я с тобой поговорю по-другому, гаденыш!». Самое ужасное, что слова у него не разошлись с делом, и он принялся, не откладывая свою угрозу в долгий ящик, с прямо-таки противоестественным энтузиазмом бить меня уголовным кодексом по голове!
Это была довольно увесистая книга, а потому я уже на третьем ударе начал вопить, что есть силы: «Нееее наааадаааа! Праааашу ваааас!». Но не на шутку разбушевавшийся урод даже не думал останавливаться – видать, ему совсем не жалко было книгу. А что, удобная вещь! Следов на лице не оставляет, а нокаутирующий эффект, как от удара боксерской перчаткой. При этом в бестолковке все так страшно ходит ходуном, хотя там, вроде, и нечему особо сотрясатьс