Живым ты никогда не вернешься в Голубое поместье.
Мертвым ты можешь попытаться.
33
— Где Кейт? — Рут бурей ворвалась в комнату. Алисия и Саймон уже сидели за чаем. — Ее велосипеда нет в гараже. Где она?
Какое-то время все молчали.
— Саймон! Скажи мне! — Рут дрожала от гнева, губы ее сделались тонкими. Она хлопнула сумкой по столу, рассыпая бумаги.
Саймон ответил:
— Рут, возьми себя в руки. Она уехала на весь день к подруге.
— Она отправилась к этому человеку. Как могли вы ее отпустить? Как вы могли позволить ей?
— Чем я мог остановить ее? Что я должен был сделать? Проколоть шины ее велосипеда, лечь поперек дороги, стукнуть по голове и уволочь за волосы в кусты? Ради бога, Рут, она же взрослая! Взрослая! И вправе принимать решения самостоятельно. — В голосе его слышалась скука.
— Но не в этом случае. — Рут внезапно опустилась к столу и уткнула голову в руки.
Алисия молча следила за ней. А потом поставила у локтя Рут кружку чая.
— Не надо. Рут, это на тебя не похоже. Тебя что-нибудь расстроило?
— Только моя дочь, завязывающая дружбу с мужчиной, который… который… я презираю его! Как вы могли отпустить ее!
— От нас ничего не зависело, — сказал Саймон.
— От тебя никогда ничего не зависит. Ты ни за что не отвечаешь и увиливаешь от всего. Словно ты вовсе не понимаешь того, что происходит вокруг.
— Да ладно, оставь это, Рут! В чем дело? Он стар, слаб, беспомощен и одинок.
— Он отбирает у меня мою дочь!
— Это смешно. Ты должна понимать это.
— Я знаю лишь то, что вижу! Я вижу, что все вы в заговоре против меня. Вы вступили в сговор, чтобы вернуть этого человека в мой дом, отобрать его у меня…
— Рут, ты говоришь безумные вещи; какой-то параноидальный бред, — произнесла Алисия преднамеренно рассудительным тоном.
— Сегодня было три телефонных звонка, — сказала Рут снова негромко, и они едва не пропустили эти слова мимо ушей.
— На работу? — спросил Саймон. — Неизвестные звонили тебе во время занятий в школе?
— Дважды во время уроков и один раз за ленчем.
— Моя дорогая! — Алисия села рядом, обняв рукой Рут за плечи. — Как это ужасно, нечего удивляться, что ты расстроена.
— Понимаешь, звонил он. Он или его твари. — В голосе Рут слышалась убежденность. Она встала, отстранив Алисию, подошла к раковине и, взяв один из бокалов из сушилки, решительным движением разбила его о плитки пола. — Мне бы хотелось убить его. Мне бы хотелось… — Она умолкла. — Эти твари повсюду сопровождают его, они стоят за всем. Они звонят мне и рассказывают, что он делает с Кейт. Они говорят такие жуткие вещи, которых я потом не могу забыть…
— Почему бы тебе просто не бросить трубку? — отозвался Саймон без особого сочувствия. — Зачем слушать такое? Раз это не твои любимые ягнятки, самаритянка, значит, можешь и отключиться.
— Я слушаю потому, что хочу узнать, почему он делает это! Чего он хочет, чего добивается?
— Ты сама это сказала, — спокойно ответила Алисия. — Он хочет получить дом и выгнать тебя. В этом все дело.
— Но я никогда не впущу его, никогда, что бы он ни делал!
В дверях в холл послышался звук. Подняв глаза, они увидели Тома, глядевшего на разбитый бокал на полу. В руках его была стопка листов.
— Я… простите, я случайно подслушал. — Он прочистил горло. — Я решил прогуляться, подышать воздухом. Я не хочу ужинать. Если вы увидите Физекерли Бирна, не могу ли я вас попросить, чтобы он пришел и забрал меня из библиотеки попозже — часов в десять?
После необычайно официальной фразы он чуть запнулся. Все молчали.
— Пожалуйста, передайте ему вот это. — Том положил листки на стол. — Я хочу, чтобы он прочитал их. — Он оглядел их лица и, выходя из комнаты и закрывая за собой дверь, сказал:
— Простите.
— Проклятая книга! — воскликнула Рут. — Если бы только он больше уделял внимания Кейт.
— Безразлично, — отозвалась Алисия. — Это происходит само собой.
— Я знаю, чего ты добиваешься. — Рут посмотрела на Алисию с презрением. — Ты хочешь форсировать события, правда? И управлять всеми нами в ходе своей давней свары? Ты прислала сюда Тома, поскольку знала, что он будет писать эту проклятую повесть, а твой бывший муж попытается в очередной раз наложить свои загребущие лапы на мой дом. Словом, за всем этим надо искать тебя, так?
— Какую чушь ты порешь, моя дорогая. — Алисия ласково взяла Рут за руку. — Почему бы тебе не прилечь?.. Вот что, прими ванну или душ перед обедом. А мы с Саймоном все приготовим…
— Не смей заботиться обо мне, Алисия! Не смей заботиться обо мне! Я не позволю, чтобы ты манипулировала мной! — Растрепанные волосы окружали лицо Рут. Глаза ее пылали яростью. Повернувшись, она вылетела из комнаты. Шаги ее простучали в холле, потом в библиотеке, с певучим звуком упала крышка фортепиано.
Эти повторяющиеся, постоянные ноты, а потом ее сильный голос во всей первозданной красе наполнил дом.
Внезапной и прожорливою пастью
Как пес впилась в меня любовь…
— Мне ненавистна эта песня, — сказал Саймон. — Из немногих шедевров Дюпарка я терпеть не могу лишь ее.
Рука Алисии дрогнула, останавливая его резким жестом.
— Как по-твоему, когда в последний раз пела Рут? — спросила она негромко. — Почему же она поет сейчас, почему именно сейчас?
Они глядели друг на друга, песня приближалась к своему загадочному концу.
«— Почему ты теперь никогда не заходишь к Джону?
Лайтоулер отрывается от наброска в альбоме, они рисовали западный фасад дома, и в библиотеке что-то блеснуло. Бинокль, отметил он. Дауни следит за нами.
— По-моему, Джон еще не принимает гостей, — отвечает он кротко.
— Ты скорее похож на члена семьи, — говорит Элизабет. — Яне сомневаюсь в том, что он будет рад твоему обществу. Он живет очень уединенно, ты это знаешь.
— Разве может мужчина предпочесть твое общество чьему-нибудь другому? — Лайтоулер опускает альбом. Он принял решение. Довольно прятаться в темноте. Следует устроить свое положение в доме, прежде чем Маргарет вернется из США. Пора отделаться от Дауни.
Срок Элизабет близок. Глаза его останавливаются на ней ненадолго, и она покоряется их привычным чарам.
Пальцем поворачивает к себе ее подбородок. Губы его грубо впиваются в ее рот; остекленевшие глаза Элизабет едва ли что-нибудь замечают.
Их разделяет ее раздувшийся живот. Ему все равно. Он находит в этом что-то волнующее. Он разворачивает ее, задирает юбки, а другой рукой спускает верх брюк.
Входя в нее, он смотрит поверх склоненной головы на библиотеку, в которой еще поблескивает бинокль. Рот его в восторге растягивается.
Закончив, он не дает ей времени привести в порядок одежду или поправить волосы. Он вновь привлекает Элизабет к себе и впивается в ее рот, прикусывая губы, так что проступает кровь, — не выпуская ее из ловушки своего взгляда, удостоверясь, что транс не оставил ее.
А потом хватает ее за руку и увлекает через лужайку, через розарий — на террасу к дверям в библиотеку. Распахивая их, врывается в комнату. Книги падают с полок, распахиваются на полу, разбивается фарфор, рассыпаются цветы.
Он обнаруживает перед собой ствол ружья.
— Оставь ее. — Шепот Дауни едва слышен. Он держит винтовку у плеча, Лайтоулер знает, что калека не сумеет долго продержаться в этом положении. Дыхание его и так уже дрожит. Глаза его похожи на черные ямы.
— Ну как, понравилось представление? Правда, волнующее зрелище?
Лайтоулер каменеет восторгом. Он привлекает Элизабет к себе так, чтобы она стала перед ним, закрывая его от ружья. Подхватывает рукой левую грудь, сжимая ее пальцами. В зеркале за головой Дауни он видит ее пустые глаза и кровь, выступившую на губах…
Он никогда не воспользуется ружьем, пока Элизабет в моих руках, думает Лайтоулер.
Дауни стреляет. Пуля ударяет в стену слева от головы Лайтоулера, заставив его дернуться в сторону; лишившийся дыхания от удивления, он наполовину прикрыт столом. Отдача откатывает коляску к стене, ствол ружья в руках Дауни опускается. Белый как лист, калека задыхается. Вокруг него рассыпались книги, страницы загнуты и помяты.
Не выпуская Элизабет, Лайтоулер увлекает ее за собой. Кто бы подумал, что старик осмелится?
— Ты обезумел? — кричит он, повинуясь приливу адреналина, с восторгом обнаружив, что ему предстоит схватка. — Ты собираешься убить свою жену? Своего ребенка?
— Это твой ребенок и тобой драная шлюха. — Тоненький голос пронзает уши шипением змеи.
Дверь в коридор открыта. Лайтоулер поворачивает голову, встревоженный внезапным движением.
Бесконечно более опасная, чем Дауни, более опасная, чем эта женщина, которая со стонами и рыданиями пытается освободиться от его чар, невидимая для Элизабет или Дауни, перед ним появилась Лягушка-брехушка в ее истинном обличьи.»
Оторвавшись, Том поежился. Она там — сидит у двери, как и должно быть. Он придерживает дыхание, вдруг ощущая, как заныли едва зажившие раны на его спине. Она сидит и следит, как его карандаш выписывает на этих страницах подробность за подробностью — отвратительный неестественный образ, а ум его осиливает сам факт существования этого создания.
«Мечется раздвоенный язык, белый мех растет прямо из костей, словно какие-то серо-белые хлопья облаком окружают его. Дикая энергия обитает в глазах этого существа, готового остановить взглядом и лишить подвижности жертву. Мускулы напрягаются, готовые к движению.
Она делает шаг в сторону Лайтоулера. Дыхание сочится мерзостью, зубы явно острее бритвы. Огромные когти, обагренные кровью, торчат из широких лап. Уши с алыми кончиками заложены назад, с них на пол и мебель слетают красные капли.
Элизабет падает из рук Лайтоулера, ее плач остается где-то вдали. С Дауни можно не считаться; он до сих пор пытается справиться с ружьем.